Читать бесплатно книгу Нефть - Юденич Марина. Марина юденич роман нефть


Книга: Юденич Марина Андреевна. Нефть

Терентьев С.НефтьЧто же для нас нефть сегодня и почему ее все хотят? Подробно, доступно и обстоятельно на этот вопрос отвечает Семен Терентьев в своей книге. В десяти главах автор популярно объясняет, что такое нефть… — Книговек, Северо-Запад, Мифы и реальность Подробнее...2011367бумажная книга
Юденич Марина АндреевнаНефтьПридет время, и конец XX века историки назовут эпохой борьбы за нефть. Страны и целые континенты оказались на пороге энергетического коллапса. Вспыхнули войны, запылал Ближний Восток. Россия стала… — Популярная литература, - Подробнее...200750бумажная книга
Терентьев Семен АркадьевичНефтьГероиня этой книги нефть, являясь сырьем для выработки топлива, синтетических каучуков и волокон, пластмасс, пластификаторов, красителей и многого-многого другого, уже давно, по сути, превратилась в… — Книговек, Мифы и реальность Подробнее...2011346бумажная книга
Синклер Э.Нефть!Эптон Синклер – широко известный американский писатель, лауреат Пулитцеровской премии, чье творческое наследие насчитывает около ста произведений. Наиболее популярным из них является роман… — Азбука, Азбука-Классика Подробнее...2016172бумажная книга
Эптон Билл СинклерНефть!Эптон Синклер – широко известный американский писатель, лауреат Пулицеровской премии, чье творческое наследие насчитывает около ста произведений. Наиболее популярным из них является роман «Нефть!»… — Азбука-Аттикус, Азбука-классика электронная книга Подробнее...1927149 электронная книга
Эптон СинклерНефть!Эптон Синклер – широко известный американский писатель, лауреат Пулицеровской премии, чье творческое наследие насчитывает около ста произведений. Наиболее популярным из них является роман «Нефть!»… — Азбука-Аттикус, Азбука-классика Подробнее...2016бумажная книга
Синклер Э.Нефть!Эптон Синклер – широко известный американский писатель, лауреат Пулитцеровской премии, чье творческое наследие насчитывает около ста произведений. Наиболее популярным из них является роман «Нефть!»… — Азбука СПб, (формат: Мягкая глянцевая, 736 стр.) Подробнее...2016179бумажная книга
Терентьев С.НефтьГероиня этой книги нефть, являясь сырьем для выработки топлива, синтетических каучуков и волокон, пластмасс, пластификаторов, красителей и многого-многого другого, уже давно, по сути, превратилась в… — Книжный Клуб Книговек, (формат: Твердая бумажная, 416 стр.) Подробнее...2011300бумажная книга
Эптон СинклерНефть!Эптон Синклер - широко известный американский писатель, лауреат Пулитцеровской премии, чье творческое наследие насчитывает около ста произведений — (формат: 75х100/32 (~115х180 мм), 736 стр.) Азбука-классика (pocket-book) Подробнее...201679бумажная книга
Эптон СинклерНефть!Эптон Синклер – широко известный американский писатель, лауреат Пулитцеровской премии, чье творческое наследие насчитывает около ста произве — Азбука, (формат: Мягкая глянцевая, 736 стр.) Подробнее...2016139бумажная книга
Пьюп Д.Нефть. Детская энциклопедияНефть - одно из важнейших полезных ископаемых. Ее используют как источник электроэнергии и как материал для различных химических веществ. На ней работает почти весь транспорт. Она прочно вошла в… — Росмэн, (формат: 75х100/32 (~115х180 мм), 736 стр.) Детская энциклопедия Подробнее... 2016206бумажная книга
Пьюп Дж.Нефть: Месторождения. Добыча. ИспользованиеНефть - одно из важнейших полезных ископаемых. Ее используют как источник электроэнергии и как материал для различных химических веществ. На ней работает почти весь транспорт. Она прочно вошла в… — Росмэн, (формат: Твердая глянцевая, 48 стр.) Подробнее...2016198бумажная книга
Пьюп Д.Нефть. Детская энциклопедияНефть - одно из важнейших полезных ископаемых. Ее используют как источник электроэнергии и как материал для различных химических веществ. На ней работает почти весь транспорт. Она прочно вошла в… — РОСМЭН, (формат: Мягкая глянцевая, 736 стр.) Детская энциклопедия Подробнее...2016185бумажная книга
Остальский Андрей ВсеволодовичНефть. Проклятие черного золотаНефть пахнет не только серой, но и огромными деньгами, властью и тайной. Что, если нефть действительно кончится? Новая книга автора "Краткой истории денег", главного редактора Русской службы Би-би-си… — Амфора, Тайны Истории Подробнее...2014236бумажная книга
Остальский АндрейНефть. Проклятие черного золота. Выпуск 23Нефть пахнет не только серой, но и огромными деньгами, властью и тайной. Что, если нефть действительно кончится? Новая книга автора 171;Краткой истории денег 187;, главного редактора Русской… — Амфора, Тайны истории Подробнее...2014116бумажная книга

dic.academic.ru

Читать книгу Нефть »Юденич Марина »Библиотека книг

— А он, значит, читает славистику?

— Да ничего он не читает. Он из Вашингтона, аналитик — между прочим — СНБ. Не хухры-мухры, — И при этом организует лекции русских предпринимателей для каких-то гоблинов в Колумбии?

Лемех задумался. А мое подсознательное внезапно — выдало все сполна. Когда-то, много лет назад и совершенно не помню, по какому поводу, кто-то рассказывал отцу о Русском институте при Колумбийском университете. По-моему, его тогда только что создали.

— Знаем, — с иронией отозвался папа, — наслышаны, и даже чуть больше. Обычная ЦРУ-шная игрушка. Их пока мало. Но погодите — в скором времени они бросятся нас учить с энтузиазмом Макаренко.

— Чему учить, папа? — Кто — было понятно из первой фразы.

— Да чему угодно, хоть свободной журналистике, хоть — как правильно пеленать младенцев. Главное — контакт.

Я рассказала это Лемеху. Реакция был странной. Он почти обрадовался:

— Слушай, но я же не засекреченный физик, и все государственные секреты узнаю исключительно из донесений своей службы безопасности, которая за небольшие дополнительные деньги с удовольствием будет делать для них второй экземпляр. Нет, зачем-то, выходит, я им нужен. И это хорошо. Это очень хорошо.

Спорить я не стала. Наши идеологические споры всегда заканчивались одной и той же фразой Лемеха: просто твой отец-комитетчик воспитал тебя антисемиткой.

— Папа был дипломатом. Послом Советского Союза, — тут я непременно срывалась на крик.

А Лемех спокойно парировал:

— Тем более. На такие должности назначались только люди с Лубянки. Я начинала рыдать — ты знаешь, когда заходит разговор о папе. Ну, ладно. Словом, Стив очень скоро стал лучшим американским другом Лемеха, вызвав даже некоторую ревность Мишки. Однако, узнав, что Стив госслужащий и не собирается в ближайшее время заниматься бизнесом, тем более — в компании с Лемехом, Мишка успокоился и потерял к Стиву всяческий интерес.

— И все?

— Ну, как же — все. У нас появился целый штат аналитиков, по большей части — американцев. А если наших — то непременно прошедших обучение там. Мы активно занялись политикой. И в думские выборы скупали кандидатов, независимо от политической ориентации. Мы готовим проект собственного превращения в Джорджа Сороса.

— Ну, это, кстати, не самый удачный образ для России.

— Согласна. Но это не важно. Важна — тенденция. А она прослеживается, согласись и ты?

— Соглашаюсь. Есть отчетливая тенденция — Лемех рвется в политику. Он активно участвует в формировании законодательной власти, чтобы потом лоббировать законопроект об изменении системы государственной власти. Кстати, не помню теперь, не прерогатива ли это референдума. Но не суть. В конце концов, и референдум можно организовать и запрограммировать нужным образом. Его активно подпирают американцы, потому что он их — по каким-то параметрам — устраивает. Полагаю — даны какие-то экономические, скажем — энергетика, и политические обязательства. Все. Но это нормально, Лиза. Это практика всего мира. Ненормально, когда предприниматель предлагает президенту взятку в 15 миллиардов долларов за то, чтобы тот не мешал ему переустраивать Россию. И собирается убить свою жену. Но ни про то ни про это я так ничего и не узнала.

— Я не успела. А что, у нас уже все закончилось?

— Здесь — да. Но впереди еще, к счастью, сорок минут в минеральных источниках, где вдобавок ко всему шумит вода. Видишь — паранойя заразная штука.

— Ты тоже считаешь, что у мня паранойя?

— Нет, Лиза, я так не считаю. Я знаешь что вспомнила сейчас? Когда мы жили в Ильинском и твой папа был еще жив, он сказал — на каком-то твоем дне рождении: признаюсь, дочь. Никогда не подавал виду, что жалею, что нет сыновей. А сейчас скажу. Жалею.

— Помнишь, когда это было?

— Ну, в августе же у тебя день рождения.

— 19 августа, а год был 1991-й, мы только-только поселились на этой даче. Он до конца жизни не мог смириться с тем, что Советского Союза больше нет. Он умер вскорости — не видел смысла в нашей новой жизни.

— Смысл есть всегда.

— Я знаю. Потому мы сегодня и греем свои старые кости.

1996 ГОД. ВАШИНГТОН

Стив вернулся минут через десять — собрать бумажки, разлетевшиеся по всему кабинету. Видимо, Мадлен, читая, в гневе отшвыривала от себя очередной листок, и он, бедолага, парил и падал где придется. А приходилось порой в очень неудобных местах. Но как бы там ни было, он собрал бумаги, и, разумеется, пробежался по каждой, и успокоился окончательно. Да, это были люди из папки, но Мадлен, сознательно или в гневе, упустила одно немаловажное обстоятельство: каждому персонажу были отведены свои, строго определенные функции. Вот под эти функции и подбирались люди. Тут Стив даже замер на месте, потому что мысль, которая вдруг пришла в голову, потрясла его до глубины души. Психи. И психи — тоже предусмотрены этими функциями, вернее — функции, которые предстояло выполнить некоторым людям, были apri-ori не вполне нормальными. Это были действия психически больных людей. И выходило — никакой не большой Тони, накачанный нефтью вместо крови, а он, маленький Стив из крови и плоти, вдобавок — в противно мокрой рубашке, потому что иногда бывает пуглив. И даже — робок. Но все это ерунда, потому что психов придумал он. И об этом следовало, разумеется, рассказать Мадлен, но прежде успокоить ее относительно некоторых персонажей папки.

— Это? — он появился на пороге большого кабинета, едва ли не улыбаясь.

— Это. Спасибо, что навел порядок, но за все остальное придется получить по полной.

— За что остальное, мэм?

— Дай сюда, — она снова властно вытянула вперед полную, слегка подрагивающую руку.

— Пожалуйста.

— Как вы называете этих людей — финансовую элиту России — «семибанкиры»?

Великолепно. «Семибанкир» первый: «Коммерческая деятельность руководителя концерна «ОЛБИ» и АКБ «Нацкредит» Олега Викторовича Бойко осуществляется с серьезными противоправными действиями с момента первоначального накопления капитала. В период учебы в Московском авиационном институте (1981–1984 гг.) Олег Бойко входил в состав группы «кидал», которые промышляли в районе валютных магазинов «Березка», подыскивая доверчивых клиентов и занимаясь «ломкой» (обманом при обмене сертификатов на валюту и рубли). Полученные на валютной «ломке» средства Бойко вложил в создание коммерческого кооператива и магазина, специализирующегося на торговле компьютерными телефонными аппаратами и бытовой электротехникой. Поставки этих товаров для магазина Бойко осуществлялись главным образом из США через друзей, эмигрировавших в Соединенные Штаты. При этом в Россию поставлялась не новая, а уже побывавшая в ремонте и восстановленная техника без гарантии, которая продавалась в Москве покупателям по ценам новой. Благодаря этому обману Бойко имел возможность реализовывать компьютерную технику с небольшой скидкой, что позволило ему успешно соперничать с конкурентами. В течение длительного времени тесные отношения поддерживаются О.Бойко с представителями Солнцевской организованной преступной группировки. Показательно, что члены этой ОПГ работают в штате службы безопасности АКБ «Нацкредит» и других структурах концерна «ОЛБИ», в частности, в АО «ОЛБИ-дипломат», базирующемся на территории НПО «Взлет» в Солнцево. Члены солнцевской ОПГ, находящиеся в штате службы безопасности ОЛБИ, используются О.Бойко для решения «деликатных» проблем — от оказания силового давления на конкурентов до широкой поголовной мобилизации участников этой ОПГ, как это было в период октябрьских событий 1993 г. в Москве. Ну, это, можно сказать, мелочи, заблуждения молодости, игры в полицейских и бандитов. Идем дальше. «Семибанкир» второй: «Достоверно известно, что к началу 80-х годов Смоленский трижды привлекался к уголовной ответственности. В последний раз, в 1981 году был осужден Сокольническим райнарсудом г. Москвы на два года лишения свободы по ст. 92 ч. 2 и 153 ч. 1 УК РСФСР (хищение государственного имущества). Отстранен от материально ответственных должностей на три года. Наказание должен был отбывать в ИТК общего режима в Калининской обл. На основании ст. 24-3 УК наказание было заменено на условное, с отработкой на стройках народного хозяйства (в г. Калинин работал мастером Калиноблстройтраста). Дело № РО 46219 уничтожено 27.09.90. по акту по истечении срока хранения. Австрийская полиция продолжает расследование в отношении банка «Столичный», а именно его причастности к нелегальной торговле оружием и наркотиками. Австрийская полиция пришла к выводу, что Смоленский сумел создать в Австрии целую сеть подпольных, т. е. нигде не зарегистрированных, а следовательно, и незаконных компаний, занимающихся сомнительной деятельностью, уклоняющихся от уплаты налогов. Проявляя особую заботу о своем личном имидже и расходуя на эти цели значительные средства, Смоленский постоянно идет на обман, когда приводит свои биографические данные: сведения о национальности, образовании. В последнее время пресс-атташе Смоленского заявляет, что банкир якобы закончил Геолого-технологический институт. По некоторым сведениям, приобрести диплом этого вуза ему удалось за взятку. Попытки утаивания ряда фактов из прошлого при оформлении Смоленским документов на получение права заниматься бизнесом в Австрии имели для банкира негативные последствия, в частности, стали достоянием СМИ этой страны и бросили тень на авторитет российских бизнесменов. Свое негативное отношение к банкиру продемонстрировал министр внутренних дел Австрии Франц Лешнак, который отказался от приглашения Смоленского присутствовать на открытии в 1994 году представительства КБ «Столичный» в Вене. Объясняя этот жест перед австрийской прессой, министр заметил, что деятельность в Австрии «новых русских» не всегда оборачивается пользой. Репутация Смоленского значительно пострадала в результате проверки австрийской полицией его связей, среди которых оказались лица, подозреваемые к принадлежности к русской мафии, действующей на территории Австрии». Персонаж третий, из «семибанкиров», разумеется: «Мошеннические действия организованной группы, руководимой Фридманом, Кузмичевым, Ханом, включали незаконные финансовые операции, неоднократное нарушение валютного, таможенного и налогового законодательства, совершение должностного подлога, изготовление поддельных документов. Для совершения преступлений под руководством Фридмана, Кузмичева, Хана организованной группой были учреждены различные юридические лица с целью использования их в качестве орудия совершения мошенничества и сокрытия совершенного преступления. При этом Фридману, Кузмичеву, Хану и действующим с ними в организованной группе лицам было достоверно известно, что используемые в качестве орудия преступления коммерческие организации не обладали фактически функциями и признаками юридического лица, их деятельность была предназначена для совершения хищения Фридманом, Кузмичевым, Ханом и другими членами организованной группы». Идем дальше. Четвертый из семи: «В конце 1991-го или начале 1992 года один из топ-менеджеров BONY Наталья Гурфинкель познакомилась с Владимиром Дудкиным, вице-президентом Инкомбанка, тогда входившего в десятку самых крупных российских банков. Дудкин объяснил Гурфинкель, что Инкомбанку очень нужен неограниченный доступ как к корреспондентским, так и к другим счетам BONY. Доступ, по его словам, нужен для того, чтобы беспрепятственно переводить деньги из России в другие финансовые учреждения на Западе. После этой встречи была придумана финансовая схема, призванная скрыть нелегальный перевод валюты из России. Разработчики, среди которых были все те же Гурфинкель и Дудкин, а также представитель президента BONY Томаса Реньи по имени Боб Клайн, даже придумали для своей схемы чисто русское название: «Прокрутки». Согласно этой схеме, под эгидой различных «коммерческих» и «инвестиционных» контрактов, заключенных Инкомбанком с российскими предприятиями, средства оседали на долларовых счетах в BONY и сопутствующих офшорных компаниях. Отметим, что все эти офшорные компании были созданы либо лично, либо под надзором заговорщиков из BONY и Инкомбанка». Понятно, что эти бумаги мы отложим для Министерства финансов, ибо ваши замечательные избранники умудрились втянуть в преступные сделки и американских банкиров.

— Она, по-моему, родилась в России, то ли — вышла замуж русского.

— Какая разница, Стив, она занимала довольно высокий пост в BONY. Впрочем, ее судьбой теперь займутся те, кому положено. Мы, джентльмены, вернемся к судьбам тех, кто интересует нас.

— С удовольствием.

— С удовольствием, Стив?

— Именно так, мэм. Потому что ваши обвинительные вердикты подошли к концу. Что там осталось? Уголовное дело, возбуждено против Потанина шестнадцать лет назад из-за дорожного происшествия и закрыто, потому что в аварии был виноват не он? Некоторые налоговые претензии к господину Алекперову. Мэм, попросите кого-нибудь из налогового ведомства рассказать вам о погрешностях Haliburton. И? Конфликт московского мэра с «Микродином»? Вполне рабочая ситуация, в которой, кстати, активно участвует Caterpillar.

— Ах, вот как, Стиви?! Вы подобрали мне гениев, но старая мегера…

— Ни в коем случае, мэм. Мы подготовили срез — «лидеров мнений». Каждой из групп российского бизнеса.

— Вы забыли еще господ Березовского и Гусинского.

— Не забыли, но оба из папки «первого резерва» перемещены в другую.

www.libtxt.ru

Читать книгу Нефть »Юденич Марина »Библиотека книг

Корпорация «Лемех» во всех методичках по воспитанию юношества подчеркивает, что воспитывает не дух коллективизма, а дух крайнего индивидуализма, какой воспитывали в скаутах, в эпоху покорения колоний и малых народностей, когда энергичные белые мужчины зажаривали какого-нибудь дикого австралийца на костре. Словом, этого мне казалось слишком много, политики и вообще общей направленности нашей педагогики, которую — будто бы — курировала теперь именно я. Словом, поднакопив информации и собравшись с мыслями, я собиралась говорить об этом с Леонидом. И не успела. Случился погром.

— Погром?

— Ну, помнишь, болельщики разнесли Манежную площадь и почти весь центр после того, как наши проиграли кому-то в футбол?

— Ну, так недавно же совсем…

— Недавно. В том-то все и дело. Все встало на свои места недавно. Именно тогда.

— Ты была на Манежной?

— Рядом. Собственно, здесь — в «Наутилусе». Что-то покупала, присматривала… Я последнее время — при малейшей возможности — пытаюсь остаться одна. Без водителей, охраны. Сажусь за руль, еду куда глаза глядят. Но — сама понимаешь, так уж мы воспитаны и приучены — глядят они по большей степени по витринам. Вот и в этот раз — что-то я там углядела.

Машину оставила внизу, еще порадовалась, дура — что легко нашлось свободное место. А когда вышла… Там уже был ад, разъяренная агрессивная толпа, словно один безумный сгусток какого-то биологического вещества. Лишенный разума, но наделенный огромной силой. Жуткий.

От страха я зачем-то села в машину — представляешь, идиотка, спортивный «мерседес»-кабриолет. Слава богу, крыша была закрыта, но от чего может спасти парусиновая крыша? Все вместе — понятное дело — немедленно сослужило мне службу красной тряпки на корриде. Толпа, человек тридцать, окружила машину, начали раскачивать. Знаешь, это довольно странно, но в те минуты страха у меня не было, и ничего не было, никаких мыслей, ни о маме, ни уж тем более о Лемехе, а больше у меня близких людей нет. Да. Нет. Так уж вышло. Видимо, не заслужила. Так вот, ни о ком из них я не думала. И о смерти не думала. Одна только была мысль в голове. Не просто была — пульсировала, знаешь, как красная лампочка во время тревоги. Знаешь, о чем я думала? Только бы не больно. Пусть будет не больно. Честное слово — мне в тот момент было все равно — убьют, искалечат, изнасилуют, сожгут вместе с машиной. Только бы не почувствовать боли. Остальное — пусть. И вдруг — все прекратилось. Они перестали раскачивать машину. Перестали орать. В мое водительское стекло кто-то аккуратно постучал: я не поверила глазам — это был преподаватель истории одной из наших подмосковных гимназий:

— Не беспокойтесь, пожалуйста, Елизавета Михайловна, вам ничего не грозит.

И я поверила ему. Отчего-то поверила сразу. Он что-то сказал людям, пытавшимся только что перевернуть мою машину, разумеется, вместе со мной, и они совершенно спокойно — будто не вопили только что совершенно по-звериному и безумие не корежило лица, повернулись и спокойно пошли прочь. Как обычные подростки, гуляющие по городу. И происходящее вокруг будто бы не замечали.

— Вы позволите, я сяду за руль? — он был сама любезность, как, впрочем, и всегда, в гимназии. Высокий, красивый блондин с мягкими манерами потомственного интеллигента.

— Вы уверены, что мы сможем уехать отсюда сейчас?

Площадь все еще была полна возбужденных людей. Неподалеку горела перевернутая машина. Какие-то подростки дрались между собой, истошно кричали девчонки, но тоже бросались в это живое, будто пожирающее себя месиво.

— Вне всяких сомнений.

Он коротко и негромко поговорил с кем-то по телефону. Я различила только:

жена Лемеха.

поедем аккуратно.

лучше — по Тверской.

нужен коридор.

Этот коридор, кстати, потряс меня больше всего — так говорила охрана Леонида, когда кортежем ехали куда-то: «обеспечить коридор» или «зачистить коридор» — значило согласовать проезд с ГАИ так, чтобы под нас сдерживали поток машин и перекрывали движение на перекрестках. Здесь не было никакой охраны и никакого ГАИ, но мы спокойно — по какой-то странной диагонали миновали запруженное народом пространство и действительно оказались на Тверской. Там тоже было неспокойно. Но не нам. Некто обеспечивал тот самый коридор ничуть не менее профессионально, чем спецы из личной охраны Леонида. Впрочем, допускаю, что это были одни и те же люди.

1993 ГОД. ВАШИНГТОН

Совещание сотрудников Совета национальной безопасности — ритуал каждого дня, ранним утром, в половине восьмого утра в кабинете Франклина Делано Рузвельта (Roosevelt Room), разумеется — в отсутствие хозяина.

Но — шутки в сторону — это было чрезвычайно важное мероприятие дня, несмотря на то, что зачастую, продолжая обсуждать проблемы, люди перемещались за один из круглых столов в столовой Белого дома и на скорую руку завтракали, продолжая работать. Или работали — продолжая завтракать. Это — как угодно. Итогом этих ранних посиделок становился — ни много ни мало — конспект самых важных международных новостей и проблем, которые могли — и должны, в этом, в сущности и заключалась важность — стать блиц-меморандумом дня для президента и вице-президента страны. Свести документ воедино, отредактировать — зачастую в последний момент что-то убрав, а что-что, напротив, добавив — было первым утренним делом Дона Сазерленда. И Стива Гарднера, который расставался с Доном едва ли не в самой середине коридора, ведущего в апартаменты главы государства.

Сначала этот странный ритуал привлекал настороженное внимание дежурной смены охраны, но со временем охранники не только привыкли к странному променаду двух сотрудников СНБ, но и — некоторым образом постигнув суть происходящего — стали заметно выделять Стива в общей массе ребят из Совета. Ибо слишком уж это было явно и очевидно — он был последним, кто давал советы, прежде чем Дон Сазерленд получал возможность сделать то же самое — дать совет президенту США. И одному Создателю было известно — чья точка зрения, в конечном итоге, возобладает.

Вероятность, что именно этого — невысокого и хрупкого, похожего на отличника, правда, не из дорогой, престижной школы — парнишки складывалась из расчета один к трем. Совсем неплохая арифметика, по мнению людей из службы безопасности президента. Сегодня, впрочем, из удобной, в меру болтливой, но чрезвычайно продуктивной аналитической и справочной системы — каковой, в сущности, он и был при Доне Сазерленеде, Стив превратился в скверно воспитанного нахального и агрессивного подростка, желающего обсуждать исключительно победу панк-трио Green Day на церемонии Kids' Choice Awards в Лос-Анджелесе. Причем немедленно. Он еще как-то держался за столом, но оставшись один на один с Доном, оказался почти невменяем:

— Послушай, ты должен выслушать это немедленно. И он должен выслушать это немедленно… Потому что это бомба — которую можно взорвать в нужный момент. А может — в ненужный. И это меняет все.

— Послушай, в молодости он, говорят, ни в чем себе не отказывал — не тряхнул ли старик прошлым? Что вы курили?

— Ничего. И пили только белое Montrachet.

— Ну, стало быть — оно было так хорошо, что у тебя помутился рассудок. От вина, лодки, самолета, роскоши.

— Ты отказываешься меня слушать?

— Разумеется, нет. Но не раньше, чем меня выслушает президент. Критическая точка коридора, ведущего в президентские апартаменты, стремительно приближалась. Дон — вероятно, подсознательно желая отделаться от Стива, передвигался легкой трусцой, но Стив не отставал. Охранники, занявшие привычные позиции по периметру, пока еще только слегка удивились.

Эти двое должны были остановиться уже через пару шагов — по крайней мере, зона, в которой имел право передвигаться один, заканчивалась именно там, имя второго было отмечено на всех электронных и бумажных носителях знаком — «везде». Он мог следовать дальше. И так происходило всегда, совместная неторопливая прогулка по коридору и расставание в той самой, строго определенной точке. Сегодня все было несколько иначе: они передвигались много быстрее, были возбуждены, и вроде не собирались расставаться. Удивление охраны стремительно перерастало в тревогу. Стив — заговорило нелюбимое дитя, интуиция — еще не понял, но уже почувствовал это на несколько секунд раньше Дона, но остановились они практически одновременно. Дон-то — как раз понял, встретившись глазами с охранником.

— Прости, Пол. Заболтались.

— Никаких проблем, сэр.

— Так вот — полушепотом он обращался уже к Стиву — не хватало только, чтобы тебя уложили физиономией в ковер и надели наручники в президентском коридоре. У них — в отличие от нас — не возникает сомнений.

— Я понял. Извини. Но я иду к тебе и не уйду…

— Да, да, пока не дождешься меня. И не смей пить мою диет-колу. Тебе все равно, что лакать, а у меня диета.

— Не беспокойся, я вообще не пью эту гадость.

— Прости, старик, ты предпочитаешь белое Montrachet…

Дон бросил это уже на ходу. Занятый своими мыслями, Стив даже не улыбнулся. Зато усмехнулся охранник, оказавшийся поблизости. Веселые ребята, что ни говори, собрались в этом Совете национальной безопасности. Несмотря на те проблемы, которые им приходится решать. Не позавидуешь. Дон возвратился от президента довольно скоро и в хорошем расположении духа. Это Стив, разумеется, мог предположить заранее и предположил, а вернее, был уверен — утреннее совещание не давало поводов для беспокойства и даже не сулило малых тревог. В ближайшее, разумеется, время.

— Итак, мистер гений и мистер магнат готовы потрясти мир?

— А ты полагаешь, мистеру магнату нужен целый мир?

— А ты полагаешь, он давно уже не принадлежит ему со всем живым, неживым, движимым и недвижимым.

— Полагаю — нет.

— Но у него есть план. И для этого потребовался ты.

— У него есть теория. А она — стоит десятка моих планов.

— Ладно, будем считать преамбулу законченной. Итак, чего хочет от нас и что предлагает взамен Энтони Паттерсон? Любопытно, кстати, кто-нибудь из его товарищей по партии, включая дружное техасское семейство и Дика, знает о вашей встрече?

— Полагаю — нет. Прежде всего — этого вряд ли хотел мистер Паттерсон. А потом — я слишком мелок.

— А я так полагаю — наоборот, мистер Паттерсон этого хотел. И получил. Другое дело — зачем? Но это ты сейчас мне расскажешь, парень. Недаром же я отказался от сигары у президента.

— Итак, теория. Я бы назвал ее «теорией психов». Или вариантом номер два. Видите ли, Дон, мистер Паттерсон полагает, что и их, и наш план по установлению контроля в нефтедобывающих — ну, я имею в виду и газ тоже — регионах провалятся. Каждый в свое время.

— Это еще почему?

— Касательно республиканцев — сказано было довольно мало.

— Еще бы! Его задача была — выкачать информацию из тебя, а не подарить тебе пару-тройку республиканских тайн.

— Нет, Дон. Это с неизбежностью военный путь, в крайнем случае — формат прямого государственного переворота, пусть даже такого мягкого и бескровного, как у Саудитов. Впрочем, Саудиты скорее исключение, которое доказывает правило.

— Ну, это исключение вдобавок активно пользует нашу банковскую систему, потому говорить об исключении в чистом виде не приходится.

— Тем более. Итак, способ работает только некоторое время, а потом заходит в тупик. И начинается масштабная резня. Мы политики — и смотрим на это несколько иначе. Иными словами, мы понимаем, что любая бойня в какой-то момент заканчивается, просто потому, что все убивают всех.

Ну, почти. И все рушат — все. И тогда — на ровном, пустом, обезлюдевшем месте — удобно и просто строить что угодно. Вернее, что нужно нам.

— У тебя есть зеркало, Стив?

— Зачем вам зеркало, сэр?

— Хочу убедиться, что у меня не растут рога, а изо рта не вырываются языки пламени.

— С вами все в порядке, сэр. Это называется профессиональной деформацией, ну, вроде как у хирурга, который просто не имеет права жалеть человека на операционном столе. Кончено, мы хотим добра и — в конечном итоге — стремимся построить на том пустом безлюдном месте нечто, соответствующее вечным ценностям. Но потом. А сначала, чтобы можно было построить, — нужно подготовить площадку. Это закон жанра, сэр.

— А он, этот великий Энтони Паттерсон, конечно, покрыт одеянием из белых перьев, и над головой у него сияет этот магический круг.

— Нимб, сэр.

— Значит, сияет.

— Нет. Но он нефтяник — его задача, чтобы нефть добывалась, перерабатывалась и поступала в производство, и этот процесс должен происходить постоянно. Потому — его устраивают только стремительные победоносные войны. А таковых теперь уже не случится. Я писал об этом меморандум, если помните.

— Помню. Но восточные войны — это удел республиканцев. Мы решили — и между прочим, не без твоих аналитических выкладок — что работаем в России. И, собственно, работаем. И почему — скажи на милость — должен провалиться наш план?

— Потому что это Россия.

— О, вот только не надо про загадочную русскую душу. Слышали. Знаем. Преодолели. Разгадали. Это все?

— Он называет ее — Россию — местом, где ломаются машины. Я бы сказал, не машины, а наши отлаженные системы политтехнологии — кадровые, выборные, медийные. Он говорит, что они другие.

— Пришельцы.

— Нет, но ментальность — согласитесь — нельзя сбрасывать со счетов.

— Любая ментальность имеет цену.

— Согласен. И тем не менее, давайте рассмотрим несколько примеров…

— Давай не будем. Потому что каждый останется при своем. Я, президент и Мадлен.

— Разумеется, Мадлен. Я вот что вспомнил. Когда еще только шли баталии за приведение Ельцина к власти в России, она попросила меня написать краткую историю политических заговоров в России в XX веке.

— Думаю, это нужно было не для Ельцина, а для ее диссертации.

— Ну, не важно. Пусть бы она читала мои записки на ночь, вместо снотворного. Мне все равно. Потому что мне было интересно.

— И что, ты написал в итоге?

— Нет.

— Нет?

— В классическом варианте — невозможно, в принципе.

— Почему?

— Я расписал, разумеется, но она тоже спросила.

www.libtxt.ru

Читать книгу Нефть »Юденич Марина »Библиотека книг

— Но почему, сэр?

— Потому что Россия, сынок. Я называю ее местом, где ломаются самые совершенные аппараты. И рассыпаются самые хитроумные заговоры. Они другие. И когда мы лезем к ним с нашими стандартами, мерками и линеечками — не выходит ничего хорошего. Или выходит — но очень ненадолго, потому что все наши механизмы — я, как ты понимаешь, имею в виду не только и не столько машины — они благополучно выводят из строя.

— Намеренно?

— Да черт их знает, я никогда не понимал русских. Вполне допускаю, нет, не намеренно. Но обязательно. В этом, кстати, главное различие в отношении к России между нами и вами.

— В чем именно, сэр?

— Вы все время пытаетесь перекроить их по придуманному вами образу и подобию, с тем чтобы потом — я уже говорил — просто дергать за ниточки. Мы исходим из того, что они такие, как есть — вечные противники. И на этом фундаменте строим свою с ними политику.

— Но согласитесь, что распад СССР и формирование новых властных элит, притом лояльных нам в высшей степени, — факт бесспорный.

— Бесспорный. Но не бессрочный, сынок. Поверь мне, эта ваша новая русская машинка поработает, поработает, да и сломается. И тогда — что? Вариант номер два. Психи.

— В каком формате?

— Ну, это детали — твой хлеб, сынок. Я мастер крупных мазков. Кровь, разумеется, я же говорил о том, что вариант два всегда требует немного крови. Переворот, возможно. Русские что-то последнее время любят перевороты.

— Ну, а вы?

— Что мы — сынок?

— В чем заключается ваш вариант номер два?

— В войне, разумеется. Ребята Буши не довоевали на Ближнем Востоке. Саддам не то, чтобы надавал нам по заднице, но плюнул в рожу. А это еще обиднее. Потому будем бодаться до тех пор, пока не заполучим его башку. Как в Средние века, на золотом блюде.

— И значит, у вас не будет психов?

— Ты слишком умен, малыш. Но даже это не заставит меня ответить, потому что наш «вариант два» может оказаться во сто крат страшнее кремлевской стряпни от Мадлен.

— Не понимаю, о чем вы, но искренне хочу надеяться, что до этого дело не дойдет, сэр.

— Твои бы слова — Богу в уши, малыш…

Похоже, это действительно было важно для Энтони Паттерсона. Он даже поднял прозрачный бокал на тонкой ножке, потянулся навстречу Стиву. Они чокнулись. Молча, будто пили за что-то важное, без слов понятное только им обоим.

1993 ГОД. МОСКВА, ИЛЬИНСКОЕ

Ресторан в Ильинском был и клубным, и дачным одновременно. Бывшая столовая на территории цековского дачного поселка, приведенная в божеский вид — с неким даже намеком на европейское изящество. Кормили вкусно. Но главное — здесь не было посторонних, на территорию поселка, как и прежде — в строгие советские времена — пускали исключительно по пропускам, у членов ресторанного клуба — пропуска были. Можно было, разумеется, привести с собой гостей, но — что называется — под собственную же ответственность. Здесь редко бывало людно, разве что в выходные, когда по дороге из города на дачу или просто пешком из дачного дома — приходили пообедать или поужинать с семьями.

Сегодня была среда. День еще только катился к вечеру, смеркалось, и в этом сумеречном полумраке казалось, на открытой летней площадке ресторана — пусто. Только казалось. За дальним столиком, почти скрывающимся в зелени пышных кустарников, обрамлявших площадку, расположились двое мужчин. Они появились одновременно, но порознь. Один — невысокий, седой, с простецким лицом — директора затрапезного колхоза или небольшого заводика где-нибудь в Урюпинске, подкатил ко входу на служебной Audi 8, государственный номер которой начинался двумя нулями и был обрамлен вдобавок государственным триколором. Посвященному взгляду эти мелкие детали говорили о том, что перекусить пожаловал не какой-то случайный чиновник, а федеральный российский министр — предметно и персонально. Второй — появился на тенистой аллее, ведущей к ресторану, пешком. Одет был небрежно, по-дачному — в джинсах, светлой рубашке с расстегнутым воротом и в легком трикотажном пуловере, наброшенном на плечи. На босых ногах — легкие мокасины. Ясно было, что человек шел из дома, да — собственно, и здесь, в ресторане — чувствовал себя совершенно по-домашнему. Спросил чаю с лимоном, внимательно в упор разглядывал собеседника, подперев кулаком острый подбородок, — такая была у него любимая поза. Так слушал и смотрел. Собеседник — впрочем — не смущался нисколько, заказанный ужин уплетал с аппетитом, пропустив уже — между делом — несколько рюмок водки. Жевал, временами причмокивал, кряхтел, опрокинув рюмку, — но говорил. Ибо затем и приехал, а вернее — был зван сегодня. Рассказывать. — Вот что меня искренне удивляет, Саша… Ну, был бы чекист. Ну, гебье — оно и в Африке гебье. У них — инстинкт, бульдожий: сжал челюсти — надо не надо, уже не отпустит. Но этот — мент. Опер. И — туда же. Короче. Совещание закрытое для сотрудников и слушателей академии безопасности. Выступал минут сорок. Я так понимаю, Саша — репетировал. Потому как — для таких откровений аудитория явно не та.

— А какая — та?

— А не знаю. Может, Верховный совет, может, съезд. Может — госсовет. Или Совбез.

— Ну, и зачем ему какие-то репетиции? Первый год замужем?

— Не знаю. Допускаю — сознательную утечку. Бросил камень, посмотри теперь, как пойдут круги по воде.

— Ладно, это выясним. Что говорил?

— Коротко. Пять разломов. Пять точек, ну, вернее, проблем, которые могут погубить Россию, если не предпринять следующих мер.

— Вот так, значит. Глобально. Ну, давай по порядку. С первой по пятую.

— Даю. Первое — развал структур бывшего КГБ СССР…

— Ну, это уже слышали не раз. Понятно — мужик бьется за бюджет. Штаты, оборудование, обучение, привлечение. Мне мой начальник службы безопасности ту же песню поет каждый божий день.

— Нет, погоди, тут не все так просто. Он не о деньгах и не о штатах. Во-первых, вывод погранвойск, в результате чего утрачена связь между первым эшелоном защиты и центральным звеном. Во-вторых, вывод ФАПСИ…

— Ну, понятное дело — уходит вся прослушка. Обидно.

— В-третьих — вывод следственного управления.

— Ну, это тоже понятно. За следствие бьются все: и ГБ, и прокуратура, и ты…

— У меня нет следствия.

— Знамо дело. А хотелось бы. Возбудил бы сейчас против меня пару-тройку дел, и говорили бы мы с тобой, Валентин Алексеевич, совсем по-другому. Правда ведь? То есть, это ты со мной говорил бы совсем по-другому. Ладно. Шучу. Это ваше ведомственное, ничего принципиально важного для себя я пока не слышу.

— В четвертых, хаотичное формирование новых спецслужб, наделенных правом ведения оперативно-розыскной деятельности. Ну, сам понимаешь — наружное наблюдение, «прослушки»…

— Ну, это еще более понятно. Конкуренция.

— Конкуренция конкуренцией, Саша, но по мне, не есть хорошо, когда одна спецслужба России бегает за другой.

— Это ты про ребят Коржакова, которые тебя пасут?

— Это я вообще.

— Ладно. Это все пять?

— Нет. Это пока только про развал КГБ.

— Понял. Проехали. Дальше.

— Развал оборонки, который программируется на законодательном уровне. Правительством, и даже президентом подписываются распоряжения и указы.

— Понял. Можешь не продолжать. Примеры приводил?

— Зачел несколько. Из целого списка, как я понял.

— Нужен весь список.

— Ну, попробую.

— Дальше.

— Отрыв сырьевых ресурсов от производственных, перерабатывающих комплексов. В качестве примера привел вывод и уничтожение предприятий химической промышленности, связанных с азотными удобрениями, что приведет к тому, что уже через пару лет у нас возникнет кризис…

— Хм, это большой привет господину Авену.

— Ну, этого я не знаю, это уже ваши проблемы — кому какой привет. Четвертое. Работа с политическими партиями и движениями — в том смысле, что сегодня с ними активно работают западные представители.

— Это работа называется раздачей денег. Раздавайте вы — будет ваша работа.

— Идеология. И особенно — пресса.

— Ну, это уже не со мной. Я газет не читаю, телевизор не смотрю, сижу вот, починяю примус.

— Тебе что, неинтересно, Саша?

— Почему неинтересно, очень даже интересно. Только поздно уже, а вставать завтра ни свет ни заря — такая у нас, у бизнесменов, нынче служба, не то что ваше чиновное сладкое житье.

— Да какое — поздно, Саша, десятый час?!

— Не сердись, Алексеевич, у меня еще пара терок в окрестностях. А ты — не спеши. Ты ужинай. Сегодня десерт говорят — сумасшедший.

— Да иди ты со своим десертом. Я сладкого не ем. Я в бильярд хотел партийку сгонять.

— И сгоняй. Хоть партийку, хоть две. Я сейчас тебе Соню пришлю, помнишь, девочка такая с кошачьей походкой, она теперь здесь, в баре. И по совместительству в бильярдной. В качестве спарринг-партнера.

— Баба? В бильярд?

— Эта баба в бильярд обставила здесь уже столько народу, что я подумал — не определить ли ставки? Поверь на слово, Валя — что она вытворяет с кием.

— А с хуем? — бутылка «Столового вина № 21» — водки, которую всем прочим предпочитал Валя, была уже почти пуста. И это сказывалось. По лицу собеседника пробежала едва заметная гримаса, но реплику он парировал непринужденно.

— И с этим… тоже… проблем не возникнет.

Через полчаса тот же самый человек в мокасинах на босу ногу прогуливался здесь же, в Ильинском, вдоль берега реки с другим — по виду — таким же, как и сам, дачником. И только одна деталь диссонировала с этой почти пасторальной идиллией теплого летнего вечера. На узкой дороге, ведущей из Петрово-Дальнего на Рублево-Успенское шоссе, замерли, выстроившись гуськом, три машины — два лимузина BMW, один из которых вдобавок был бронирован, и массивный джип сопровождения. Крепкие молодые люди в темных костюмах, светлых рубашках, туго схваченных у ворота строгими галстуками, как на плацу выстроившись вдоль обочины, напряженно наблюдали за гуляющими вдоль реки дачниками.

Очевидно было, что сюда, к месту встречи, тот, что пил чай в ресторане, добирался уже не пешком, и собеседник — хотя, судя по всему, и жил поблизости — подъехал со всей дежурной свитой. И трудно было понять, действительно ли это продиктовано соображениями безопасности, либо налицо обычный выпендреж одного участника движения перед другим. Да и неважно.

— Значит, Баранников, все же полез…

— Полезет. Всерьез рассматривать совещание какой-то там академии я бы не стал.

— Какая разница. Донес же твой Валька тебе через пару часов. Думаешь, за стенкой еще не знают?

— Знают, конечно. Но это и хорошо отчасти. Коржакова эти речи о множественности спецслужб. и об их незаконных полномочиях.

— То есть, о его незаконных полномочиях…

— Ну, разумеется… Так вот, Василича такие речи сильно опечалят. Да и времена теперь такие — Баранников не в фаворе. Заигрывает с Хасом, с Руцким. Словом, Деду особо и рассказывать ничего не придется.

— А кстати, есть что и рассказать. Мои люди в Швейцарии засекли недавно жен — Баранникова и Дунаева. За шопингом.

— Который сам же, поди, и оплатил.

— Без комментариев. Но есть счета из отелей и бутиков… Словом, тема…

— Ну, так и разыгрывай тему. Самое время. Я тоже кое-с кем проконсультируюсь по поводу генерала. Могут возникнуть неожиданные варианты, потому что беспокоить он начинает не только Василича с его прослушкой. И не только нас с нашими темами. Раздражаются люди куда более серьезные. Но — извини — старик, большего я тебе сейчас сказать не могу.

— Да мне и недосуг слушать. Мне, между прочим, еще эту пьяную скотину выдворять домой. Он ведь может легко задрыхнуть посреди зала. И обрыгать ковер.

— Ты бы, кстати, изобразил при клубе комнату отдыха, что ли. На такие вот случаи.

— Ну уж нет. Сам знаешь, чем это кончится.

— Вернее, что начнется.

— Вот-вот. А у меня теща наладилась завтракать там по воскресеньям, с утра пораньше. А тут комната отдыха — понимаешь…

Они рассмеялись, представив возможные коллизии, и двинулись к дороге. Люди на мосту стремительно занимали места в машинах. Через несколько минут одна из них — тот самый бронированный BMW — мягко притормозила у входа в ресторан. Лампы внутри были пригашены, в холле царил глубокий полумрака. Казалось — никого. Но он был убежден в обратном — и не ошибся. Метрдотель, словно материализовавшийся дух заведения, возник из полумрака.

— Доброй ночи, Александр Геннадьевич.

— Привет. Что гость?

— Отдыхают.

— И где же, на этот раз?

— В бильярдной.

Стараясь не шуметь, он направился в сторону бильярдной, и только тогда многоопытный метр решил уточнить:

— С Софьей.

— Это как же? — искренне удивился человек в мокасинах. — Там же вроде даже дивана нет, одни кресла. На полу, что ли?

— На столе… Извините.

Он аккуратно приоткрыл дверь бильярдной.

Все было так — на зеленом сукне отчетливо белел министерский зад, поверх которого небрежно переброшена стройная женская нога.

— Сукно же… — брошено было с досадой, вперемешку с брезгливым раздражением — Вот сволочь похотливая.

Последнее прозвучало уже безо всякого зла.

— Будите аккуратно. В машину. И восвояси.

— Все сделаем, не беспокойтесь. Ждали только команды.

— Ну, вперед. Спокойной ночи.

Ночь, между тем, уже шла на убыль. Короткая летняя ночь. В вышине темные силуэты сосен отчетливо проступали на синем фоне светлеющего неба.

2007 ГОД. ГАВАНА

— Сегодня мы обедаем в Ambos Mundos — говорит он.

И ни толики вопросительной интонации. Императивно. Но я и не спорю. Такси — весьма пожилой, при том проживший отнюдь не смиренную пуританскую жизнь белый «Додж» образца 1953-го, разумеется, кабриолет, с красным кожаным салоном — верх автомобильного пижонства по-гавански — недолго петляет узкими улочками.

Ambos Mundos — отель, построенный, очевидно, в 50-е, а может, и раньше — но это не важно, потому что всем своим видом он говорит о том, что это колониальный отель. С маленькими узорными балкончиками, высокие, узкие окна которых скрываются за плотными жалюзи черного — или просто потемневшего от времени дерева.

www.libtxt.ru

Читать книгу Нефть »Юденич Марина »Библиотека книг

— Да, Роберт. Прости. Я тут кое в чем разобрался.

— Температура…

— Больше не снижается, я знаю. И тем не менее, нет причин для беспокойства.

— Я не понимаю.

— Потерпи пару минут, дружище, я спускаюсь.

Он передернул тумблер на пульте связи, отгородившись разом от всего внешнего мира. И вернулся к тексту, испытав при этом редкое чувство наслаждения от предстоящего творчества.

«Изменение характера войны. Сегодня оружие массового уничтожения можно обнаружить и вопреки желанию государства-хозяина. В случае же с MNT ни о каком сокращении нановооружений и контроле над ним, соответственно, не может идти речи. Нанотехнологии не только создадут средства уничтожения супермикроскопических размеров, но и миниатюризируют средства их производства.

Сегодня, чтобы победить врага, достаточно уничтожить его самолеты, танки и тому подобное — война выиграна. Но если это невидимое нанооружие, которое легко производится на таких же невидимых фабриках? Здания военных заводов уйдут в прошлое, уступив место дешевому и быстрому молекулярному производству нанооружия: вместо одной уничтоженной нанофабрики тут же появится новая. В итоге применение нанотехнологического вооружения будет означать одно — полное истребление населения враждебного государства. При этом та же MNT будет делать людей фактически бессмертными…» Он взглянул на часы. Двенадцать минут. Процесс, разумеется, все еще можно остановить. И Роберт Керл — вне всякого сомнения — сделает это, не дожидаясь больше ничьих указаний и распоряжений. И будет уверен, что в этот момент сработает еще одна, автоматическая защита реактора. И вместе они — человек и автомат — не без труда справятся с возникшей проблемой. Однако ж, не будет никаких «вместе». Потому что он, доктор Уильям Клаггетт, давным-давно заблокировал назойливую автоматику, напоминавшую о себе всякий раз, когда показатели немного отклонялись от нормы. И — выходило — поступил в высшей степени предусмотрительно.

«Невозможно поверить, но сегодня раздаются голоса, требующие прекратить исследования в области нанотехнологий, потому что эта технология опаснее атомной…»

Он замер. Будто бы только теперь заметил эту фразу на мониторе. И то, что зачем-то набрал ее целых три раза — предваряя, как эпиграфом, небольшой убористый текст. И еще один — четвертый — раз в финале. Он взялся было читать этот странный текст, непонятно откуда возникший на мониторе его компьютера, но, пробежав первые строки, обреченно прикрыл глаза. Это бред. А я — сумасшедший. Но с этим уже ничего нельзя поделать. 82 фута над головой — испытание не для всякого. Потому что человеку, что бы там ни говорили разные умники, следовало обитать на земле. Мысль была привычной, умиротворяющей и почти приятной. И больше не было ничего.

2007 ГОД. ГАВАНА

Кто-то скажет: мистика. И я соглашусь. По крайней мере, отчетливый налет мистицизма. Потому что слишком похоже на старый — правда, добротный вполне — шпионский роман. Ремейк на тему «наш человек в Гаване». Или — Мадриде. Или — Мюнхене. Но тогда — уж точно — образца 1933 года. Но все было как было. Гавана. Не 58-й, правда, 2007-й. Но — если не смотреть на календарь — все то же.

Поначалу, впрочем, все складывалось обыденно вполне. Друг друзей случайно оказался в Гаване одновременно со мной. Однако ж, в отличие от меня, — не в первый раз, и даже более того. Как утверждали друзья — он, «их человек в Гаване», хорошо знает город. И страну. И готов поделиться знаниями и даже поработать гидом.

И вот мы встретились. Не скажу, умножают ли его знания его печали, однако ж — накладывают ряд ограничений. Это точно. Потому все, что я могу сказать о нем, укладывается в сухое, обезличенное до протокольного: «ветеран внешней разведки». В силу этого непреложного обстоятельства — отдохнуть у теплых берегов зимой может только здесь, в Гаване. А у других берегов — нежелательно. Даже теперь, когда пенсия, заслуженный — как принято говорить — отдых и неожиданно много непривычно свободного времени.

Впрочем, это всего лишь мои собственные суждения. Вполне вероятно, что все обстоит именно так, но не исключено, что иначе. Единственное, о чем можно судить наверняка, — он немолод, но моложав, невысок, сухощав, сед. Тонкое смуглое лицо, крупный нос с горбинкой. Испанец, но родился в России в 44-м. Родители погибли. Оба.

И снова — мои суждения, основанные всего лишь на общих представлениях об исторических событиях тех времен. Коммунисты? Разведчики? Партизаны? Подпольщики? Где погибли — в Мадриде? На нашей, Отечественной? Или в нашем же — Гулаге? Последнее, впрочем, вряд ли. Не видать ему, сыну репрессированных, — Первого Главного Управления. Хотя кто его знает, как оно там было на самом деле? Об этом мы не говорим. А вот о судьбах человечества — сколько угодно. Почему — о них? Разговор садится на этот неизбежный риф всякого вербального интеллектуального плавания, не связанного рамками жесткой тематики и временными отягощениями, — проще, обычного трепа двух неплохо образованных русских на отдыхе — как-то незаметно. Как — собственно — и садятся всегда на рифы, в прямом и переносном значении этого слова. И завязает надолго. Сначала — неизбежное, кубинское — про истоки Карибского кризиса, потом — про кризисы вообще. И вот оно — гигантское, непознанное, всплывает в темных глубинах океана мировой истории — бесконечное и от того еще более невнятное суждение о том, отчего, собственно, не живут в мире и согласии люди. Тогда и теперь. Он, впрочем, как опытный лоцман, не только знаком с фарватером, очертаниями и размерами рифа, но и природу его явления в этих бездонных глубинах объясняет легко.

— Ну, вот с какого момента — по-вашему, исчисляется новейшая история человечества?

— С начала XX века, по-моему.

— Да, это общепринятая веха.

— А есть еще какая-то?

— Полагаю, есть. Если рассматривать новейшую историю не с формально-календарных позиций, а исходя из того, что ее — эту историю — определяет.

— И что же ее определят?

— Углеводороды. Как основа мировой экономики. Истоки этого грядущего углеводородного господства, между прочим, следует искать не в двадцатом и даже не в девятнадцатом веке, хотя оформилось оно, пожалуй, именно в девятнадцатом. Но заложено было раньше. Имя отца-основателя, кстати, известно. И повод — известен. И это — довольно мистическое сочетание. Странно даже, что любители исторической мистики и конспирологии до сих пор не обратили внимания…

— Ну, не томите же!

— А все просто. В 1777 году ученик иезуитов Алессандро Вольта изобрел пистолет. Прославился он, кстати, не этим и не тогда. Позже, когда изобрел первый источник постоянного тока.

— Погодите, но это же в честь него… вольт…

— Да, именно — как единица электрического напряжения. Но все это случится много позже и к нашей истории отношения не имеет. Нам интересен именно год 1777-й. И пистолет Вольта, основанный на том, что вместо пороха в нем — от электрической искры — подрывалась смесь воздуха с каменноугольным газом. Иными словами, именно Вольта, именно в 1777 году, возможно — сам того не подозревая, сформулировал принцип двигателя внутреннего сгорания. И все. Джина выпустили из бутылки. Впрочем, не джина даже — вселенское божество. Одновременно — бога и Маммону. Что бы там ни говорили теологи. Если же оставить патетику — в тот момент была заложена основа экономического углеводородного господства. Правда, некоторое — еще довольно долгое — время человечество жило в неведении. Осознание же породило страх — стало ясно, что они, эти самые углеводороды, есть не везде, не у всех, вдобавок — запасы небезграничны. Страх породил агрессию. Вспомним теперь — что именно пытался создать Вольта? Оружие. Вот вам и мистика. Если же отбросить мистику, в начале XXI века, в сухом экономическом и политическом остатке, мы имеем природные углеводороды — как основу мировой экономики. И гигантскую общечеловеческую проблему — последовательно: экономическую и геополитическую, — связанную с их ощутимой нехваткой и крайне неравномерным распределением на планете. И четкое осознание того, что решить ее можно тремя способами. Первый — безусловно, прогрессивен. Альтернативы, новые энергетические технологии, не связанные с использованием углеводородов. Будущее — я уверен — за ним. Но — именно что будущее. Иными словами, на практике этот способ будет задействован еще очень не скоро. Второй — военный. Вторая половина двадцатого века прошла едва ли не при его доминанте. Пылающий Ближний Восток тому примером. И — самое показательное сегодня — Ирак. Но именно показательность Ирака заставляет усомниться в действенности. И эффективности. Вернее — показательной неэффективности. Теперь уже очевидной всем. И остается — третий. И обретает особую значимость. Способ политических манипуляций. Не политический. А именно — политических манипуляций: давления, угроз, шантажа. Стремление — искусными тайными тропами или жестким силовым маневром привести к власти проводников своих интересов. Наглядности и некоторого даже литературного изящества ради, я бы назвал его способом «плаща и кинжала». Тут, кстати, присутствует некая отчетливая геополитическая тонкость. В нашем контексте она весьма важна. Заключается в том, что способ решения проблемы зависит от региона, о котором идет речь. Проще говоря, на Ближнем Востоке ставка — в большей степени — делалась на решение проблемы военным путем. Разумеется, это не исключает политических манипуляций. Они были. И какие! Но — как ни крути — за оружие хватались много чаще. Собственно — по сей день. В нашем случае — СССР, а потом России — в бой идут плащи и кинжалы.

— Ну, с нами воевать — себе дороже. Доказано многократно.

— Это — главный фактор. Но есть и некоторые, второстепенные. Но это уже частности, а в частностях обычно вязнут коготки. Потому — идем дальше.

— Идем. Возвращаясь к двум последним способам, как ни назови, выходит — что последние два способа направлены на захват территорий, обладающих запасами углеводородов?

— Именно так и выходит. Захват военный — затратный, расточительный по части финансовых и людских ресурсов. И кредиту доверия собственных избирателей — тоже. Захват политический — тоже недешев. Но в начале двадцать первого века он явно более предпочтителен. Полагаю, теперь и по большей части мы будем иметь дело именно с ним.

— Ну, если говорить о затратах — есть еще фактор времени. На политические манипуляции порой уходят годы.

— Так они и ушли — годы. То обстоятельство, что мы с вами сегодня, в январе 2007 года, формулируем эту проблему и называем способы ее решения, не исключает ведь того, что кто-то сформулировал ее много раньше, и определил способы, и приступил к их реализации?

Он слегка улыбается. И я — тоже. Действительно то, о чем я узнаю сейчас, в январе 2007-го многим другим было известно прежде. И уж тем более тем, кто уполномочен решать эти столь гигантские планетарные проблемы. Или — по меньшей мере, полагает, что уполномочен. И берется решать. Да ведь — собственно — многое из того, что сказано, и я знала прежде. Этот странный человек в Гаване просто собрал воедино и построил в неожиданный, но практически безупречный логический ряд то, что — так или иначе давно, в принципе, в общих чертах — известно.

Включая историю итальянского физика Вольта, которую — вот уж точно — много лет назад рассказывал на школьных уроках мой учитель физики — пожилой, всклокоченный сумасброд, доморощенный провинциальный Эйнштейн, которого мы — злые дети — когда-то так отчаянно и беспощадно травили.

Впрочем, в этом, очевидно, и заключается высший пилотаж — собрать воедино широко — или не очень — известные, разрозненные факты и построить на их основе стройную теорию, которой удивится мир. Или не удивится, но согласится и станет следовать. В каких — только вот — небесах парят пилоты, обученные этому пилотажу? Не рыцари ли они тех самых плащей и кинжалов, о которых так неожиданно и поэтично он говорил в начале? Об этом, впрочем, мы не говорим, следуя молчаливому соглашению. А о чем другом — сколько угодно.

— И как давно… хм кто-то сформулировал эту проблему и обозначил пути ее решения?

— Полагаю, в окончательном, современном прочтении — в середине 80-х… Тогда же и приступили к реализации. И первые плоды пожали уже в начале 90-х. Особенно это касается людей, которых стремились привести к власти. И должен сказать — преуспели. Помните, что мы говорили о России? И способах решать проблемы, связанные с нею?

— Плащ и кинжал. Политические манипуляции.

— Верно. И ставленники. Большая — скажу я вам — сила…

1993 ГОД. МОСКВА, ОБЪЕКТ «ВОЛЫНСКОЕ-2»

— Полагаю, мы можем и должны быть откровенны вполне, прежде всего потому, что оба осознаем совершенно отчетливо — все, о чем идет речь здесь и сейчас, ни в коем не случае не призвано умалить достоинства президента и его заслуги перед страной.

Резкий пронзительный голос госсекретаря, любимый пародистами от оппозиции, сейчас звучал приглушенно и даже вкрадчиво. Никуда не делись только протяжные, мяукающие интонации, которые — собственно — и давали пищу разным, порой весьма смелым суждениям относительно его личных пристрастий и увлечений.

Политические оппоненты победившей команды младореформаторов ненавидели этого человека люто и самозабвенно. В этой ненависти все собралось воедино: причудливая фамилия, тяга к морализаторству, длинным пространным речам, пересыпанным непонятными терминами — любимым ругательством госсекретаря, к примеру, было определение «ловкий престидижитатор», — жеманство, и даже узкий злой рот, и даже руки — тонкие, нервные руки записного интеллигента, которые госсекретарь картинно заламывал, выступая публично.

Впрочем, это была лишь вершина айсберга — огромной глыбы холодной ненависти, которая с недавних пор барражировала в темных водах общественного подсознания. В основании крылись упорные слухи о том, что именно этот эксцентричный женоподобный чиновник — главный идеолог и разработчик всех политических подлостей, которые вменяли в вину младореформаторам, от Беловежского сговора до передачи японцам островов Курильской гряды.

Уже смеркалось, за окнами в густой зелени деревьев запел соловей. Правительственная резиденция «Волынское-2», больше известная как «ближняя дача Сталина», утопала в зелени и создавала настроение действительно — совершенно дачное.

www.libtxt.ru

Читать книгу Нефть »Юденич Марина »Библиотека книг

Главное было в том, что предлагаемая работа была временной — на период отпуска, каникул, поездки в Москву за покупками, сдачи экзаменов в вуз, аспирантуру — вариантов было множество, а срок контракта ограничивался двумя-тремя неделями. Надо сказать, что процент отказов был крайне невелик.

Большинство милых провинциальных барышень и юных дам с удовольствием проводили несколько недель в столице, благополучно возвращаясь в родные пенаты с деньгами, заработать которые в любом другом месте было бы просто нереально. Само собой разумеется, что большинство путешественниц и отпускниц не склонны были распространяться о подробностях короткой отлучки. Потому информация о заведении практически никогда не выплескивалась публично. И просуществовало оно довольно долго. Пока не сменились ориентиры. Но это произошло некоторое время спустя.

Пока же — в начале 90-х свободная разгульная жизнь была едва ли не обязательным условием принадлежности к клану новых. Тогда еще только строителей, творцов грядущей жизни. Будущих хозяев. Обязательной составляющей образа начинающего капиталиста. Начинали на ровном месте, или — хуже того — карабкались из глубокой ямы дремучего невежества. Еще не обтесались «по Европам», не разглядели как следует вблизи настоящих, потомственных акул. Не распознали, как те резвятся в бескрайних океанских просторах, чем тешат свирепые души. Потому — оглядывались назад. Вспоминали — благо память была свежа, да и пресса, охваченная разоблачительной лихорадкой, не скупилась на подробности «сладкой жизни» предшественников. Государственная дача за зеленым забором, гаишник, отдающий честь вслед машине, несущейся по Рублево-Успенскому шоссе. Баня с бассейном, много виски и обнаженной женской натуры. Предел мечтаний, символы успеха. Калька тайных утех свергнутой партийной элиты. Резвились, по крупицам множа собственные символы. Ранние — часы Rolex, костюмы от Версаче, черный глянец шестисотых мерседесов вместо черного же глянца «ГАЗ-31». Номера, однако, те же. Предпочтительнее прочих — магическое «МОС». Резвясь, впрочем, решали дела. Делили страну, потрошили закрома Родины, прикупали усидевших чиновников, назначали новых, заключали коалиции, подписывали конвенции, карали нарушителей. Как полагается — «после непродолжительной гражданской панихиды». Классиков, впрочем, в новом прочтении трактовали буквально. Хоронили тогда часто. Однако не грустили. С утра отпевали очередного нарушителя конвенции, в обед «поднимали десятку грина», вечером садились ужинать в узком кругу и за ужином продолжали делить страну, назначать чиновников… И — собственно — это было движение. Кстати, о чиновниках. Смешное лингвистическое исследование, утверждавшее, что «Движение во многом зависело от государства: чиновников, силовых структур, разного рода лоббистов», зафиксировало ситуацию, но основательно ее переврало. То есть, перевернуло с ног на голову. В короткую, но безусловно яркую эпоху движения все обстояло с точностью до наоборот. Чиновников-силовиков, сотрудников правительства, администрации президента — иногда «брали с собой». Именно — брали с собой. Как берут — подкормить и приодеть — бедных родственников или старых друзей, не вписавшихся в жизненную колею. Те — в свою очередь — совершенно как бедные родственники и поотставшие друзья — почитали за честь оказаться в компании. Ибо — в сущности — и были тогда бедными родственниками. Вернее — просто бедными. Сейчас в это трудно было поверить, но было так. Иногда — дабы решить вопрос, достаточно было просто «пообедать» нужного человека во власти. Свозить семью на отдых в Турцию или Израиль. Преподнести дешевенький — тысяч за десять долларов — Rolex. И все.

На самом деле все это легко объяснимо. Хотя костюмы от Brioni на нынешних государевых людях и легкая уверенная небрежность, с которой они заказывают Chateau Petrus урожая 1966 года в парижском La Grande Cascade, почти лишают возможности в это поверить. Был короткий период, в сущности — исторический миг, смены караула. Межсезонье чиновных привилегий — когда, как в любом межсезонье, все неясно, смутно и меняется стремительно и радикально.

Еще существовало классическое, кремлевское, дармовое — государственные дачи и служебные квартиры в цековских домах, бесплатные поликлиники с лучшими врачами и оборудованием и прочим, что сложилось едва ли не в двадцатых, оттачивалось в тридцатые, а в застойные семидесятые возведено было в абсолют, как едва ли не сакральное право члена правящей касты. Но государева «халява» стремительно теряла привлекательность, потому что купить — причем совершенно свободно — можно было уж много больше и лучше. И система материальных ценностей на какое-то — правда, непродолжительное — время обрела едва ли не абсолютно правильную форму, а вернее — структуру. Деньги стремительно приобретали большую ценность, нежели должность и место во властной иерархии. Новые обитатели политического Олимпа еще не вполне ориентировались в способах получения дополнительных заработков. И были — повторюсь — бедны. Банально и скучно бедны. И уже изрядно тяготились этим. И готовы были продаваться. И пока — незадорого. Движение разбирало их, как детей из сиротского приюта, это было пока еще не столько необходимостью, сколько модой. Правда, полезной. Каждый непременно имел на содержании пару-тройку чиновников федерального уровня. Выбирали, руководствуясь разными параметрами. Порой — тем самым дачным соседством, о котором уже говорилось выше. Порой — случайно, оказавшись рядом на каком-то застолье. Порой — целенаправленно, если этого требовала «тема». Процессы прикармливания и, соответственно, обретения новых «тем» складывались спонтанно. По крайней мере, тогда — в начале 90-х, большинство полагало именно так.

1993 ГОД. О. МАВРИКИЙ

— Простите меня, мистер Гарднер, но через несколько минут мы будем заходить на посадку. Хотите кофе? — темнокожий стюард слегка дотронулся до плеча Стива.

— Я уже не сплю. Кофе не надо.

Стив рывком поднялся со своей импровизированной — но удивительно, как выяснилось, удобной постели — раскладного кресла в салоне business-jet Citation X».

За десять, без малого, часов полета выспался он отлично. Пушистый легкий плед полетел на пол. Стив хрустко потянулся и, плюхнувшись в другое кресло, рывком отодвинул шторку иллюминатора. Маленький салон самолета немедленно затопило яркое солнечное сияние. На секунду Стив зажмурился, а когда глаза вновь обрели способность видеть, он завороженно приник к иллюминатору, наслаждаясь открывшейся картиной.

Свод небес и бескрайняя гладь океана внизу казались единым, волшебным пространством. Золотисто-голубым и абсолютно прозрачным. Если бы серебристое крыло маленького «business-jet Citation X» не заглядывало в иллюминатор, ирреальное ощущение одиночного парения было бы полным.

Самолет между тем снижался, заходя на посадку. Волшебное ощущение пропало. Стив различил внизу легкую рябь на глади бирюзовых вод и крохотный остров в бескрайнем просторе. На следующем витке стали заметны еще несколько клочков суши, ослепительно белых в лучах горячего африканского солнца. Дальше наблюдать за снижением он уже не стал. Это было не интересно. Лайнер стремительно преодолел широкую ленту раскаленного асфальта и замер возле стеклянного здания аэропорта.

— Порт-Луи, мистер Гарднер. За бортом — плюс тридцать семь по Цельсию, влажность…

— Впечатляет.

— Да, сэр… Здесь всегда так. Автомобиль мистера Паттерсона у трапа. Автомобиль у трапа.

Личный «business-jet Citation X», который глянцевые журналисты называют обычно летающим «Феррари» за скорость, но более — за цену, доставивший его из Вашингтона. Стив усмехнулся. Даже он — тогда, за столиком «Марса», после мерзкого пудинга, которым его накормили, — кстати, пудинг, видимо, следовало числить в одном ряду с самолетом и автомобилем у трапа, потому что все это изобилие сыпалось из одного и того же рога — так вот, даже он, будучи — в принципе — абсолютно уверенным, что встреча сложится, не мог предположить, что она сложится именно так. С личным самолетом и личным автомобилем у трапа. От Энтони Паттерсона.

Можно было бы сказать, что Энтони Паттерсон был одним из столпов нефтяного бизнеса США, можно было бы назвать его легендарным магнатом и одним из самых влиятельных республиканцев, возможно — и самым влиятельным, потому что в свои трудные минуты старик Буш летал к старику Паттерсону, в какой бы точке планеты тот ни закидывал свои удочки, а не наоборот. Кстати, с удочками тот, похоже, не расставался ни на минуту, будто бы именно рыбалка составляла смысл его жизни, а все остальное было мелкими делишками, досадными — к тому же, — потому что отвлекали от основного. По крайней мере, всем своим образом жизни Энтони Паттерсон демонстрировал миру именно это. И все это, в сущности, было бы справедливо — но не отражало картину полностью. Любитель отточенной словесности, Стив предпочел отбросить все термины и то множество определений, которыми можно было предварять имя Энтони Паттерсона. Кроме одного. Легенда. Но — действующая легенда. Про Энтони Паттерсона и вправду слагали легенды. Говорили, к примеру, что однажды — рассказывая кому-то из журналистов о себе, он заметил: в моих венах вместо крови течет нефть. Притом с рождения. Фраза пошла гулять по свету и через пару лет внезапно всплыла в очередной серии бондианы. Там — про нефть вместо крови — говорила уже сексапильная восточная красавица, наследница нефтяной империи, которую у нее, разумеется, отняли ненасытные до черного золота британцы. Руками Бонда. Джеймса Бонда, как полагается.

И будто бы, узнав об этом, Энтони Паттерсон рассмеялся: «Их счастье, что мои слова вложили в такой хорошенький ротик. Будь иначе — у стаи моих адвокатов прибавилось бы работы, а у бюджета Eon Productions — ощутимых проблем». Впрочем, это была одна из самых безобидных легенд об Энтони Паттерсоне.

Словом, если бы Стив не был абсолютно уверен в том, что никакого «мирового правительства» в том виде, как его рисуют любители конспирологии, не существует, он был бы столь же абсолютно убежден, что кабинет возглавляет Энтони Паттерсон.

— …Дорада, черт, меня побери! Но какая огромная дорада! Энтони Паттерсон рискованно перегнулся через борт яхты, любуясь необычным зрелищем. Два темнокожих матроса налегли на лебедку, закрепленную на корме. Через пару минут все было кончено. Рыба была жива и билась в конвульсиях. Но волшебное сияние погасло, стремительно растаяв в пучине. Дорада неожиданно оказалась ярко-желтой.

— Фантасмагория! Чудо. Настоящее чудо. Господа или природы — не суть. Это ли не счастье — хотя бы раз в жизни увидеть такое, — смуглое лицо Энтони Паттерсона действительно выражало радостное изумление человека, наблюдавшего нечто уникальное.

— Все же вы удивительный человек, мистер Тони!

— Чем же я так удивил тебя, малыш?

— Такой восторг из-за какой-то рыбины.

— Ах, вот ты о чем! Послушай, если ты на самом деле так думаешь, а не становишься в позу, — а с чего бы, собственно говоря, вам сейчас становиться в позу? — то мне тебя жаль. Ты совсем не умеешь радоваться жизни!

— Просто меня радуют совсем другие вещи.

— Меня — можешь себя представить — тоже. Но должно радовать все, что радостно, в принципе. Понимаешь, о чем я?

— Думаю, что да.

— Понимаешь. Ты вообще понимаешь много больше, чем прочие. Потому ты здесь.

— Я понимаю и это, сэр.

— Ладно, давай поговорим о твоих радостях.

— Не могу сказать, что катастрофа в Колорадо так уж меня обрадовала, сэр.

— Ну, не сама катастрофа, а тот змеиный клубок, который немедленно зашевелился вокруг. Впрочем, я полагал, что он — этот чертов клубок — зашевелился сначала, а уж потом рвануло в Колорадо. То есть именно потому и рвануло, что так захотел клубок. Но ты, малыш, сумел меня переубедить.

— Благодарю, сэр. Вы что-то говорили о моей радости.

— Ага! Значит — некоторой радости от этого взрыва ты ожидаешь?

— Скорее от вас, сэр.

— Хочешь знать, почему я решил, что это дурацкое подземелье взорвали намеренно?

— Да, сэр. И кому, по-вашему, это могло быть на руку?

— Психам.

— Простите, сэр?

— В большой политике у каждой уважающей себя команды всегда есть «вариант психа». На случай, когда другие варианты исчерпаны или категорически не годятся. Суть варианта, кстати, не так давно сформулировал человек, которого звали Геббельс. И кажется даже, доктор Геббельс.

— Чем хуже, тем лучше.

— Именно так, мой мальчик.

— Когда ситуация выходит из-под контроля, ее надо довести до абсурда. И ситуация перестанет быть. Как таковая. Потому что станет бредовой, психической, как минимум — опасной. Как максимум — угрожающей катастрофой. Все. Тема закрыта. Проще всего это проделывают психи. Те, которые необходимы любому политику на случай того самого, второго варианта. Для того, чтобы поджечь Рейхстаг или перерезать горло Марату.

— И вы полагали, что доктор Клагетт…

— Да. Именно такой псих, задействованный в нужную минуту.

— Но — кем? Иными словами, для кого, по-вашему, настало время варианта номер два. Логично предположить, что для вас.

— Для неоконов? Безусловно. Но и для вас — тоже. Ты ведь знаешь, малыш, нанотехнологии сейчас не нужны никому. Ни вам, ни нам. Потому что наши техасские ребята, по фамилии Буш, все еще бредят маленькой победоносной войной, а старая грымза, твоя нынешняя начальница и ее приятель-поляк не успокоятся, пока не доберутся до Кремля. И не проскачут по Красной площади на белых конях.

— Я знаю.

— И не только знаешь, но и пишешь об этом. Толково пишешь, должен отметить, малыш.

— Пишу, между прочим, для Дона Сазерленда, одного из руководителей Администрации президента США, под грифом «строго конфиденциально», причем — если говорить об этой записке — то написана она пару дней назад. Но вы цитируете ее, будто зачитанный том старой книги из своей библиотеки, — парировал Стив. Разумеется, мысленно.

Вслух заметил только:

— И тем не менее, лабораторию в Колорадо никто не взрывал.

— И тем не менее, это ничего не меняет. Время психов все равно на подходе, и это совсем не радует меня, поверь, малыш. Единственное — все начнется не так скоро, как могло, если бы этот ученый псих не оказался случайным психом. В остальном же ситуация будет развиваться неизменно. Вы сейчас полезете в Россию, со всей нашей обычной наглостью, и вполне вероятно, добьетесь своего — посадите нужных людей в нужные кресла и станете дергать за ниточки. И возомните, что на самом деле управляете русскими. И ваша толстая Мадлен, может быть, даже испытает оргазм — если она вообще способна на такое, — как если бы ее толстая задница и впрямь затряслась в седле на булыжниках Красной площади. Но все это будут иллюзии.

www.libtxt.ru

Читать книгу Нефть »Юденич Марина »Библиотека книг

Трудно было поверить, что рядом, за зеленым забором, в нескольких десятках метров, — центр мегаполиса со всеми полагающимися прелестями большого города, и бесконечный поток машин проносит мимо, по Кутузовскому проспекту, десятки тысяч людей.

Искренне наслаждаясь трелями соловья, Патриарх чувствовал себя прекрасно. Он давно жил на свете и научился радоваться мелочам. А вернее, жизни — в самых простых и — казалось бы — малосущественных ее проявлениях. И полагал это умение ценным. Едва ли не самым ценным — из множества приобретенных за долгие годы жизни… Кроме того, он просто любил «Волынское».

Здесь, в этом тихом уютном кабинете, многие годы беседовал с разными людьми на разные, но почти всегда судьбоносные — как принято говорить — темы. Шли годы, менялись собеседники, содержание бесед, а «Волынское» оставалось неизменным, а он оставался неизменным его обитателем. И это было хорошо. И ради одного только этого стоило вести все те хитрые и сложные беседы, расставлять капканы и изобретать хитрые ловушки. Заведующий сектором, потом — отделом, потом — секретарь ЦК КПСС и член Политбюро, теперь он числился видным деятелем команды реформаторов, идеологом демократических реформ и страстным обличителем коммунистических зверств.

Сейчас его конфидентом был вчерашний преподаватель философии из маленького уральского городка, который — в недавнем прошлом — мог разве что лицезреть хорошо отретушированный портрет Патриарха в пантеоне членов Политбюро на стене в парткоме и просто обязан был законспектировать и разъяснить студентам основные положения его, Патриарха, выступления на очередном пленуме ЦК КПСС.

— Это, разумеется, само собой, иначе каждому из нас следовало бы сейчас написать заявление об отставке.

Патриарх отчетливо нажимал на «о», отчего даже самые банальные фразы в его устах звучали живо и как-то особенно значимо. Как откровения какого-то былинного сказителя или — по меньшей мере — пожилого, мудрого крестьянина, со своей — доступной не каждому — правдой и собственным глубоким и точным пониманием природы происходящего.

Злые языки утверждали, что долгие годы, проведенные в Москве, в номенклатурной цитадели партийной империи — на Старой площади, давно и намертво вытравили из речей Патриарха даже намек на какое-либо просторечие. И в прошлой своей, цековской жизни он изъяснялся совершенно так же, как все партийные бонзы той поры — казенно и тускло, будто заученно излагая наизусть очередной документ очередного пленума.

«Заокал» же много позже, когда, вместе с модой на яркие галстуки и пространные речи «без бумажки», возник в партийных эмпиреях спрос на некоторую — впрочем, строго лимитированную поначалу — оригинальность и самобытность.

Впрочем, как там оно было на самом деле, сказать наверняка теперь не мог уже никто.

— Безусловно. Безусловно так.

Госсекретарь картинно взмахнул тонкими руками, изобразив в воздухе какую-то сложную фигуру, и нервно — домиком — сжал кончики пальцев, уперев их в плотно сжатые губы. Гримаса, очевидно, должна была символизировать высшую степень озабоченности и глубокие размышления, коим Госсекретарь намеревался предаться. От Патриарха, однако, не укрылось другое: собеседник был растерян и забавные ужимки призваны всего лишь закамуфлировать испуг и выиграть время. От общих фраз и обязательных придворных реверансов следовало переходить к существу вопроса, и это — судя по всему — Госсекретаря откровенно страшило.

«А вот нечего было разводить политесы по поводу доверия и заслуг, мил человек. Нет потому что ни того, ни другого. Да и откуда бы взяться? Теперь будешь ходить вокруг да около, потому что начал за здравие, а говорить-то собрался за упокой. Оно и боязно. Ну, как я отсюда — да прямиком к Нему. Не веришь. Боишься. Ну да, деваться-то тебе все равно некуда… Обождем».

Патриарх и впрямь — будто бы — приготовился к долгому ожиданию. Прикрыл глаза тяжелыми, дряблыми веками, то ли по-старчески коротко задремав, то ли в задумчивости разглядывая круглые блестящие носы своих добротных старомодных ботинок. И стал похож на большого флегматичного пса. Пауза затянулась. И Госсекретарь решился.

— Сегодня у нас есть горькое и тревожное понимание того, что в ближайшее время во властной команде могут произойти радикальные кадровые перемены. Никого из нас — полагаю — нельзя заподозрить в сугубо личностном, меркантильном стремлении удержаться у власти и сохранить за собой высокие государственные посты. Никого из нас, полагаю… В то же время мы отдаем себе отчет в том, что, начиная системные преобразования, приняли огромный груз ответственности и целый ряд самых серьезных обязательств, выполнение которых — есть требование долга. И чести. Реформы, начатые нами…

Он говорил медленно, растягивая слова более, чем обычно, потому что взвешивал и подбирал каждое — сомневаясь в верности выбора даже в тот момент, кода слово уже срывалось с губ. Оттого окончания фраз интонационно взлетали вверх, будто, ничего не утверждая, Госсекретарь задавал бесконечные вопросы. Никого из нас, полагаю, нельзя заподозрить? Выполнение обязательств есть требование долга? И чести?

— Да уж, чести…

Патриарх, не сдержавшись, усмехнулся — будто бы — про себя. Но бескровные губы слабо дрогнули, сложившись в непонятную гримасу. То ли осуждение. То ли просто — старческая привычка, размышляя, жевать губами. Госсекретарь оборвал фразу на полуслове, притом — не без некоторого облегчения. Он полагал, что сказал уже достаточно, чтобы рассчитывать хотя бы на реплику, слово или даже междометие, из которых можно было бы понять позицию собеседника. Пусть и в самых общих чертах. Пока же он играл втемную. Патриарх наконец заговорил.

— Вряд ли он сейчас пойдет на смену кабинета. Позиции в парламенте не те… Там затевают свои игры.

— Кабинета — нет.

— Да, это он, безусловно, понимает. Но избавиться персонально… От кого?

— Гайдара, Шахрая, вашего покорного слуги. Возможно еще — Федоров и Нечаев.

— Ну, это ненадолго.

— То есть?

— То есть — ожидания либеральных преобразований, причем — радикальных либеральных преобразований — в обществе еще довольно сильны. Реформаторы известны наперечет, поименно. Каждая из названных фигур — едва ли не знаковая.

— Плюс, как известно, коррелируется минусом. А признание — отрицанием, даже гонением…

— То есть противников тоже хватает, — временами и Патриарха забавляла склонность Госсекретаря к сложным вычурным фразам, однако, натешившись вдоволь, он позволял себе не зло и как бы ненароком щелкнуть того по носу, переведя на человеческий русский язык мысль, которую собеседник только что изложил продуманно высоким штилем.

— Врагов. Лютых и беспощадных.

— Ну, а как иначе? Одно без другого в политике не случается. Любовь без ненависти. Друзья без врагов.

— Но сегодня…

— В том-то и дело, что сегодня он, конечно, может совершить какой-то непродуманный шаг. Послушать кого-то, кто уж очень настойчиво шепчет в уши… Да еще в нужный момент, в подходящее время. Известно ведь…

— Известно… не то слово.

— Но ненадолго. Потому что — повторюсь — какие бы там ни наступали подходящие моменты для любителей нашептывать в уши. и что бы такое он в эти моменты ни наворотил, позже все равно поступит сообразно с ожиданиями общества.

— Общество неоднородно.

— Да. Но пока в нем доминируют либеральные силы. Вернее, пока не сошла либеральная волна.

— Волна?

— Именно. Помнишь у Ленина?… Ну конечно, помнишь, ты же научный коммунизм столько лет преподавал. Про декабристов, которые были страшно далеки от народа, но разбудили Герцена.

— Герцен развернул революционную агитацию…

— Вот-вот. Мы и были те самые декабристы, страшно далекие от народа. Но разбудили на сей раз отнюдь не Герцена, а ту самую волну — стихийной народной демократии. Это вроде как большая вода по весне на большой реке. Красиво, страшно. Ломает лед, рокочет, сметает все на пути, разливается широко, мощно. А пройдет день-другой — и нет воды. Грязь, ил, пена, щепки… Случается — мертвечина. А вода — послушная и ласковая, течет себе снова в привычном русле, и будто бы не она давеча неслась лавиной. Вот и стихийный революционный порыв в обществе — как та вода. Пока еще не сошел окончательно, но уже идет на убыль. И он — если вернуться к нашим баранам — это чувствует ничуть не хуже нас с тобой.

— Лучше. Мы знаем. А он — чувствует.

— Ну, вот именно.

— Но вода — если продолжить вашу аналогию — неизбежно сойдет.

— Сойдет. Вот тогда он и сделает новые ставки. На тех людей, которые будут отвечать чаяниям общества. Вернее, тех сил в обществе, которые в тот момент будут доминировать. И проявлять наибольшую активность. И представлять наибольшую угрозу. И он не ошибется, можешь мне поверить.

«И с легкостью отшвырнет от себя декабристов, которые — собственно — на своих плечах вынесли его на гребень той самой волны. Впрочем, это была, безусловно, взаимная потребность. Им необходима была фигура, фигуре — необходима была свита, которая — в конечном итоге — сделала из фигуры короля. И все. Мавры сделали свое дело. Странно, что они до сих пор этого не осознают. Впрочем, похоже, осознают помаленьку. Постигают горькие истины. Потому — вот — и прибежал. И заламывает теперь руки». В мыслях его не было злорадства и торжества старого лиса, наблюдающего, как молодые бойкие сородичи бьются, задыхаясь и костенея, в хитрых капканах, которые он обошел почти без труда. Отстраненное созерцание. И слабое любопытство — что задумал витийствующий визави, о чем — собственно — пришел договариваться? Или — просить? В принципе, он готов был к такому повороту событий, и только слегка ошибся во времени. Но это ничего не меняло принципиально.

— Послушай, мы ведь с тобой старые марксисты…

Узкое лицо госсекретаря окаменело. Круглые черные глаза-буравчики, не мигая, впились в собеседника. Взгляд стал злым и холодным. «Не пялься, не пялься. Не страшно. Подумаешь — оскорбился. Тоже мне, гегельянец. Гигант либеральной мысли. Ленинские-то конспекты небось до сих пор сложены стопочкой на даче, на антресолях. А там все — аккуратненько, красивенько, подчеркнуто красным фломастером, с пометками «NB!» на полях. Чтоб уж совсем по-ленински. Как у Ильича». Госскретарь между тем справился с приступом внезапной злости. Тонкие губы сложились в улыбку, недобрую, но он, кажется, не умел улыбаться иначе.

— Все мы родом… из классиков.

— Вот и я про то же. Про то, вернее, что базис определяет надстройку — и с этим никакие либеральные учения ничего не могут поделать.

— Ну, это вопрос дискуссионный.

— А мы возьмем — и, наплевав на все дискуссии, примем за данность.

— И что же?

— Сойдемся на том, что, рано или поздно, — все придет к этому знаменателю, и люди, вовремя позаботившиеся о надежном базисе, спокойно сформируют адекватную стабильную надстройку. Без всякого шума и ненужных потрясений.

— И кто же эти люди?

— Об этом самое время подумать сейчас, пока не сошла волна. И есть возможность оказать реальную помощь в формировании будущего базиса.

— Ну, этим — собственно — мы занимаемся…

— Я знаю. Потому и просил приехать сегодня…

Разговор наконец вынырнул из опасной, скользкой колеи и свернул на накатанную, хорошо известную дорогу. Госсекретарь с явным облегчением оседлал любимого конька. За глаза его называли «серым кардиналом» нынешней властной команды, и он нисколько не обиделся бы — назови кто в глаза. Потому что был абсолютно уверен в том, что так и есть. Патриарх — по его мнению — был искушен, многоопытен, умен, но изрядно отставал в части современных политических технологий, потому — годился как исполнитель отдельных, пусть и тонких, манипуляций в сложной паутине политической интриги, целостный рисунок которой прямо сейчас, в эти минуты, складывался в голове Государственного секретаря России. Это, безусловно, было так. Впрочем, существовало еще и нечто, о чем Госсекретарь даже не догадывался, но хорошо знал и искусно вплетал в паутину его интриги Патриарх.

2007 ГОД. ГАВАНА

Итак, он знает толк в дайкири. И — много еще в чем. Но об этом — впереди. Сегодня дайкири было актуально, как никогда, потому что мы встречались в «El Floridita». Крошечный бар, затерянный в узких улочках колониального города. Впрочем, «затерянный» — здесь всего лишь метафора, безусловно. Авторская, и не слишком удачная применительно к «El Floridita». Крохотный бар — правда. Народная тропа, однако ж, не позволяет затеряться. Потому как памятники нерукотворные у каждого свои, по мере жизненных предпочтений. У него, Эрнеста Хемингуэя, — маленькие, тесные бары, рассеянные теперь по всему миру. Там всегда полумрак, и воздух пропитан кислым сигарным дымом, и темное дерево барных стоек не спасают уже никакие усердия пожилых барменов, сколько ни трут они полированную поверхность мокрыми тряпками.

Темные круги — отпечатки тысяч влажных стаканов — проступают на лоснящейся поверхности, отполированной тысячами локтей. И мелкие щербины, и глубокие царапины кое-где как следы от шрапнели на лафите старой пушки. На войне как на войне. В баре — как в баре. В парижском Ritz и где-то в Мадриде наверняка. Но более всего здесь — в Гаване. Не верьте, когда вам станут рассказывать про «бар Хемингуэя в Гаване», смело посылайте горе-знатоков к черту. Он жил в Гаване, он пил в Гаване, и, разумеется, он не мог ограничиться одним баром. Не тот город — старая Гавана. Не тому пороку — или искусству? — предавался старик, чтобы тупо напиваться в одном-единственном баре. Здесь были тонкости.

В «El Floridita», к примеру, — исключительно дайкири, двойной дайкири, если быть точным. Потом — «la Badeguita», и там уже совсем другая история. Потому что там был мохито. И снова — тонкости. Не тот нарядный гербарий в аквариуме узкого бокала, что подают теперь во всем мире, полагая, что подают мохито. В его мохито, кроме сахара, лайма, мяты, воды, дробленого льда и, разумеется, светлого рома (упаси вас боже от Gavana Club, ибо Gavana Club — узнаваемая игрушка для туристов, забава на экспорт, наподобие сигар Kohiba. Правильный мохито требует исключительно «Caney». На самом деле «Caney» — это всего лишь многократно воспетый Хемингуэем «Baсardi», но бренд «Baсardi» каким-то образом умыкнули американцы, и то, что пил Хэм на Кубе, называется теперь «Caney». Впрочем, это отнюдь не секрет мохито, а, скорее, — его залог)…так вот, помимо всего означенного, в его мохито всегда присутствовали несколько капель горькой настойки аngostura. Всего несколько капель. Но эти несколько капель решают все.

www.libtxt.ru