Нефть книга читать онлайн


Читать онлайн электронную книгу Нефть! Oil - Глава первая. Поездка бесплатно и без регистрации!

I

Дорога в пятнадцать футов шириною бежала гладкая, без колей и выбоин, с ровными, как по нитке обрезанными краями, точно лента из серого бетона, которую чья-то гигантская рука протянула через долину. Почва шла волнами: длинные постепенные подъемы, а потом резкие спуски. Но эти спуски вас не пугали, вы знали, что на волшебной ленте из серого бетона, разостланной на вашем пути, нет ни бугров, ни расселин – ничего опасного для дутых шин ваших колес, вращавшихся со скоростью семь оборотов в секунду. Утренний холодный ветер, стремительно кидавшийся вам навстречу, свистел и гудел на все лады, но вы сидели удобно и уютно: вас защищал наклонно поставленный щит, который перебрасывал всю эту бурю через вашу голову. Порой вам нравилось поднять кверху руку и почувствовать холодное прикосновение воздуха; порой вы сами высовывались за край щита, и тогда воздушный поток ударял вас по лбу и бешено трепал ваши волосы. Но бо́льшую часть времени вы сидели неподвижно и молча, преисполненные чувства собственного достоинства, – совершенно так же, как сидел папочка, а папочка – мистер Дж. Арнольд Росс – воплощал собой всю этику автомобилизма. На мистере Россе было надето пальто из мягкой шерстяной материи бронзово-коричневого цвета, удобного широкого покроя, с большим воротником, большими отворотами и большими патами на карманах – портной постарался проявить свою щедрость всюду, где только мог. Пальто мальчика было сшито тем же портным, из той же мягкой шерстяной материи, с такими же большими отворотами, воротником и патами на карманах. На руках у мистера Росса были специальные автомобильные перчатки, и совершенно такие же перчатки были и у мальчика. Очки у мистера Росса были огромные, в роговой оправе, и хотя мальчик никогда еще не был ни у одного окулиста, но он нашел в магазине очки с простыми дымчатыми стеклами, в роговой оправе, точь-в-точь такой же, как и у его отца. На голове у мистера Росса не было шляпы, так как он считал, что ветер и солнечный свет лучше всего сохраняют волосы, а потому и на голове мальчика ничего не было, и его кудри свободно развевались на ветру. Вся разница между ними – за исключением, конечно, роста – заключалась в том, что отец держал в зубах, в углу рта, большую незажженную сигару, пережиток прежних трудных времен, когда он перевозил на мулах разные тяжести и жевал табак.

Спидометр показывал пятьдесят миль в час. Это была скорость, установленная мистером Россом для езды по открытой местности, и он изменял ее только в сырую погоду. Высота местности не влияла на нее. При каждом подъеме мистер Росс сильнее нажимал на педаль правой ногой, и машина устремлялась вверх, выше и выше, пока не достигала перевала, откуда неслась в следующую долину, все время держась в самом центре волшебной ленты серого бетона; машина ускоряла ход, катясь вниз, и мистер Росс слегка ослаблял давление правой ноги, позволяя мотору сокращать скорость. «Пятьдесят миль в час достаточно», – говорил мистер Росс, а раз он что-либо решил, то следовал этому неизменно.

Далеко впереди, по волнистой дороге, навстречу ему мчалась другая машина: небольшое черное пятно, скрывавшееся в низинах и становившееся все больше и все виднее на вершинах подъема. Еще несколько мгновений – и встречный автомобиль был перед вами. Он летел на вас со стремительностью большого снаряда.

Момент для испытания нервов автомобилиста. Волшебная лента из серого бетона не обладала никакой задерживающей силой; грунт по обеим ее сторонам был приспособлен на случай неожиданных столкновений и необходимости съехать за край дороги, но вы, конечно, не могли точно знать, насколько хорошо приготовлен этот грунт, и рисковали попасть или в сыпучий песок, который затруднил бы ваше продвижение вперед, или же в липкую грязь и глину, что затормозило бы ваши колеса и положило бы конец вашему путешествию.

Вот почему законы хорошего управления автомобилем разрешают вам съезжать с волшебной ленты из серого бетона только в самых крайних случаях. В вашем распоряжении имеется несколько дюймов этой ленты по правую сторону вашей машины, и столько же дюймов – у человека, едущего вам навстречу. И между этими двумя стремительно мчащимися навстречу друг другу снарядами остается расстояние всего в несколько дюймов. Риск, казалось бы, довольно значительный, но и вселенная держится на основе таких же вычислений, и около этой мгновенной черты, близкой к столкновению, все же остается достаточно времени или для создания новых миров, или для того, чтобы деловые люди могли успешно промчаться мимо друг друга. «Ууушшш…» – зловеще шипел и свистел пушечный снаряд, несясь вам навстречу. Пред вами мелькает лицо встречного автомобилиста с такими же очками в роговой оправе, как и ваши, так же крепко ухватившегося двумя руками за рулевое колесо, с таким же напряженным, остановившимся взглядом, как у вас. И вот он уже промчался. Вы не обернулись потому, что при скорости в пятьдесят миль в час ваше дело – смотреть только вперед, оставляя прошлое прошлому. Сейчас может появиться другая машина, и вам опять придется покинуть удобную середину бетонной ленты и довольствоваться одной ее драгоценной половиной, учитывая те несколько дюймов, которые у вас в запасе. Каждый раз ваша жизнь зависит от вашего искусства поставить вашу машину на той черте, которая ей полагается, а также от искусства вашего неизвестного партнера и его готовности сделать то же самое. И в том случае, когда вы убедитесь, что мчащийся вам навстречу партнер не принял всех требуемых от него мер, вы можете быть уверены, что машиной управляет или пьяный, или женщина – кто именно, у вас нет времени выяснить, так как в вашем распоряжении остается одна тысячная доля секунды, чтобы повернуть рулевое колесо на десятую часть вершка и въехать правыми колесами машины в грязь.

Такие случаи происходили не чаще одного или двух раз в день, и всякий раз, когда это случалось, мистер Росс совершенно одинаково передвигал сигару из одного угла рта в другой и бормотал: «Проклятый идиот» – единственное бранное слово бывшего погонщика мулов, которое он позволял себе произносить в присутствии мальчика и которое теперь в его устах было просто «научным термином». Он употреблял его при встречах с пьяными, с женщинами, управлявшими автомобилями, возами с сеном, повозками с мебелью, грузовыми автомобилями, мотоциклетками, мчавшимися с такой быстротой, что их бросало из стороны в сторону; с мексиканцами в тряских таратайках, которые вместо того, чтобы месить колесами придорожную грязь, как им, собственно, полагалось, выезжали на ленту из серого бетона – и как раз в ту самую минуту, когда навстречу вам мчался другой автомобиль. И вы принуждены были хвататься сразу за все тормоза, останавливать свою машину и, что хуже всего, скользить на шинах. Быть вынужденным скользить на шинах – одна из самых больших неприятностей для автомобилиста, и мистер Росс был убежден, что настанет день, когда будет запрещено законом ездить по государственным дорогам со скоростью меньше сорока миль в час и когда всем желающим трястись на ветхих таратайках с едва передвигающими ноги лошадьми будет предоставлена полная свобода оставаться дома или быть перерезанным автомобилем пополам.

II

Горный хребет пересекал дорогу. Издали горы казались голубыми; как прозрачная завеса, висел туман над их вершинами; они громоздились одна на другую беспорядочными массами; более далекие из них, с неясными очертаниями и бледной окраской, были полны манящей таинственности, – вы знали, что вам надо было ехать прямо на них, прямо на эти горы, и вас интересовал вопрос: которую же из них прорвет наша дорога? Чем ближе подъезжали вы к горам, тем ярче становилась их окраска – зеленая, серая, бронзово-желтая. По их склонам росли не деревья, а густые заросли кустарников самых разнообразных оттенков. Там и сям выступали отроги скал – черные, белые, коричневые, красные. Местами среди зелени кустов нежно алела юкка, стебель которой, в десять и больше футов вышиной, был покрыт на конце сплошной массой мелких красных цветов и напоминал пламя свечи, которое, однако, не колебалось от ветра.

Дорога пошла в гору и скоро обогнула выступ скалы, на котором виднелась надпись, сделанная красными буквами: «Гваделупская высота. Скорость на поворотах – 15 миль в час».

Проезжая мимо надписи, Росс ничем не выдал своей грамотности и уменья пользоваться спидометром. Ему было ясно, что эта надпись сделана для не умеющих править автомобилем, посвященным же в это искусство нечего было с ней считаться. Если дорога шла по правой стороне ущелья, то вам, в то время как вы делали поворот, надо было как можно ближе держаться к горе; в распоряжении же встречного автомобилиста оставался противоположный край дороги, и ему предоставлялось глядеть в оба, если жизнь была ему дорога.

В тех же случаях, когда гора была у вас справа и на поворотах заслоняла вас от глаз ехавшего вам навстречу автомобилиста, – Росс прибегал к помощи своего рога. Это был большой сигнальный рог, властно отдававший приказания, – как раз такой, какой нужен человеку, неотложные дела которого требуют, чтобы он проезжал пространства, площадью превосходящие древние империи, – человеку, которого ждут в конце путешествия крайне важные деловые свидания и который разъезжает, не останавливаясь, и днем и ночью, во всякую погоду. Голос рога был суров и воинствен – в нем не слышалось никакого намека на человечность и доброту: при скорости в пятьдесят миль в час не остается места для эмоций этого рода. Вы хотите от людей одного: чтобы они сошли с вашей дороги. И скорей! Как можно скорей! Это говорит им громкий носовой звук вашего рога. «Ууааан…» – звучал ваш рог на первом повороте. «Ууааан…» – звучал он на следующем, и скалистые стены Гваделупского ущелья на все лады отражали этот новый, странный для них звук: «Ууааан… Ууааан…» В страхе разлетались в разные стороны птицы, земляные белки спешили скрыться в своих песчаных норках, и все, кто спускался в это время по крутым изгибам дороги, – хозяева ранчо, возвращавшиеся на «фордах» в свои владения, переселенцы, направлявшиеся в Южную Калифорнию, со всеми своими цыплятами, собаками, младенцами и матрацами, – все они инстинктивно бросались в сторону, и колеса их экипажей касались последнего страшного дюйма опасной дороги… «Ууааан… Ууааан…» – кричал автомобиль.

Каждый мальчик скажет вам, что это великолепно. Подниматься все выше и выше, к самым облакам, на машине, полной мощи, чудесно оборудованной, которая послушна малейшему нажиму вашей ноги. Машина в девяносто лошадиных сил! Подумать только! Представьте себе, что в ваш экипаж запряжено девяносто лошадей, попарно – сорок пять пар, – и все они галопом мчатся по горной дороге, – разве это не заставило бы усиленно забиться ваш пульс! А эта волшебная лента из серого бетона, разостланная для вас, извивающаяся то в одну, то в другую сторону, прокладывающая себе путь повсюду, где только нужно, плотно прижимаясь к отвесной скале одной горы, перебрасываясь через вершину другой, пронзая мрачные недра третьей. Она извивается, крутится, понижается, поднимается, делая бесчисленные повороты, и все время держит вас в равновесии, в полной безопасности, указывая своей белой чертой, проведенной как раз посредине, то место, которого вы должны держаться! Какая удивительная сила сделала это? И отец объясняет сыну: «Это сделали деньги». Капиталисты сказали одно слово, и пришли инженеры и техники, а за ними тысячи землекопов, толпы мексиканцев и индейцев с бронзовой кожей, с заступами и лопатами, с мотыгами, со всевозможными инструментами, с ящиками динамита, с тысячами мешков цемента и принялись рыть землю, взрывать скалы. Они работали здесь и год, и два – и ярд за ярдом развертывали волшебную ленту.

Никогда еще, с тех пор как существует мир, не было людей, равных по могуществу этим капиталистам. И отец был одним из них: он тоже мог делать подобные вещи, и как раз теперь он готовился совершить одно из таких изумительных дел: в этот вечер, ровно в семь часов, в одной из комнат «Королевской гостиницы» в Биг-Сити его будет ждать Бен Скут, нефтяной комиссионер, которого Росс называет своей ищейкой. У него в руках будет письменное крупное предложение в готовом для подписи виде, и отцу нужно будет только подписать свое имя – вот почему отец имел право требовать, чтобы дорога, по которой он ехал, была свободна от всяких препятствий. Вот что означали властные, воинственные звуки его рога: «Ууааан… Ууааан…» Едет Росс, прочь с дороги! «Ууааан… Ууааан…»

Мальчик сидел и смотрел на все живыми блестящими глазами. Он видел мир таким, каким изображали его фантазеры во времена Гарун-аль-Рашида. Он видел его с волшебного коня, на котором мчался через вершины гор, сквозь облака, или с ковра-самолета, летевшего по воздуху. Гигантская панорама развертывалась перед его глазами. На каждом повороте дороги открывались новые и новые виды; внизу под вами извивались долины, над вами – вершины гор всевозможных очертаний и окрасок. На той высоте, на которой вы находились, в ущельях и по уступам гор росли громадные старые сосны с ветвями, поломанными бурями и обожженными молниями, или дубовые рощи, придававшие местности вид английских парков. Выше, на вершине, только кустарник, покрытый теперь нежными ярко-зелеными листьями, да цветы шалфея и других неприхотливых растений, которые знают, что им надо торопиться цвести, пока в почве не иссякла еще весенняя влага. Среди кустарников пестрели оранжевые цветы повилики, цепляющиеся за стебли соседних растений, погибавших от этих объятий, но кустарник был густ и обилен.

Еще выше – голые скалы, окрашенные в самые разнообразные цвета. Некоторые из них походили на звериные пестрые шкуры, на шкуры красно-бурых леопардов и красно-серых с коричневыми полосами, на черно-белых неизвестных вам зверей.

Горы казались беспорядочно нагроможденными каменными глыбами, точно их разбросали сражавшиеся здесь великаны; или это были огромные булыжники, как будто сваленные в кучу уставшими от игры детьми великанов. Некоторые скалы смыкали над дорогой высокие своды; зияли ущелья, а по краю дороги шел белый прочный барьер, чтобы защищать вас на крутом повороте. Высоко в воздухе парила какая-то белая птица. Вот она сложила крылья и, как подстреленная, камнем устремилась в бездну.

– Это орел? – спросил мальчик.

– Канюк, – ответил отец, чуждый всему романтическому.

Выше и выше взбирались они под мягкий однотонный шум мотора. Под наклонно поставленным щитом, защищавшим их от ветра, находились циферблаты с различными стрелками: спидометр, точно указывающий маленькой красной черточкой скорость машины, часы и термометр. Все эти предметы твердо запечатлены в сознании отца, представляющего собой еще более сложный механизм. И действительно, могла ли машина в девяносто лошадиных сил выдержать сравнение с силой многих миллионов долларов? Машина могла сломаться, но если бы померк разум отца, то это было бы нечто вроде затмения солнца.

На Гваделупских высотах им полагалось быть около десяти часов утра, и мальчик ни на минуту не сомневался, что они поспеют как раз вовремя. Он напоминал того старого фермера с новыми золотыми часами, который, стоя на пороге своего дома, наблюдал за восходом солнца. «Если оно не поднимется через три минуты, – говорил он, – значит оно запаздывает».

III

И тем не менее случилось нечто, что спутало ваше расписание. Вы вдруг попали в полосу тумана. Точно холодное белое покрывало спустилось на ваше лицо. Туман не мешает вам видеть, но он смочил глинистую дорогу и образовал на ней слой грязи – обстоятельство, ставящее самого опытного автомобилиста в беспомощное положение. Быстрый глаз Росса, однако, заметил это вовремя, и он успел затормозить машину как раз в ту минуту, когда она начала уже скользить и почти коснулась белого деревянного барьера у края дороги.

Они опять двинулись вперед, но очень медленно, чтобы в любой момент остановиться; спидометр показывал сначала пять миль, потом три; а затем они начали скользить, и отец, пробормотав: «Проклятье», снова остановил машину и поставил ее около самой горы так, чтобы встречные автомобили могли издали увидеть ее. Мальчик открыл дверцу и весело выпрыгнул на дорогу; отец вышел за ним медленно и спокойно. Сняв свое пальто, он положил его под сиденье; потом снял пиджак и аккуратно положил его туда же: ведь одежда – часть человеческого достоинства, символ жизненного преуспеяния и никогда не должна быть ни запачкана, ни смята. Он отстегнул манжеты у своей рубашки и засучил рукава: всем этим движениям подражал и мальчик. В задней части автомобиля находилось небольшое отделение, которое отец отпер одним из своих бесчисленных ключей, достал из него тормозные цепи и прикрепил их к шинам задних колес. Потом вымыл руки о придорожные, мокрые от тумана листья, что не замедлил сделать и мальчик: ему очень нравилась холодная влага блестящих капель, покрывавших листья. Вытерев руки о чистую тряпку, висевшую в машинном отделении, они снова надели пиджаки и сели на прежние места, и автомобиль двинулся в путь, немного быстрее, но все еще не с той скоростью, которая полагалась по расписанию.

«Гваделупская высота. Скорость на поворотах – 15 миль в час» – так гласила надпись. Теперь они начали медленно спускаться, тормозя автомобиль, который протестовал и вздрагивал от нетерпения. Очки Росса-отца лежали у него на коленях, так как они были в мокрых пятнах от тумана, покрывавшего холодной влагой его волосы и лицо. Было весело вбирать в себя с каждым вздохом этот холодный воздух; еще веселее высовываться за щит и громко трубить в рог: отец позволял теперь мальчику трубить, сколько ему было угодно. Вот поднимается навстречу другой автомобиль – «форд» и тоже трубит в рог, и над его радиатором клубится легкий дымок.

Внезапно туман начал рассеиваться, с каждой минутой становился реже и скоро исчез. Быстро понеслись они вперед, навстречу удивительному виду, который открывался перед их глазами. О как чудесно! Все шире раздвигались горы, открывая новые и новые ландшафты. О, если бы были крылья, чтобы парить над этими вершинами и долинами, сбегающими вниз! К чему все эти повороты, ограниченная скорость, эти цепи, тормоза?.. «Вытри мои очки», – произнес прозаическим тоном отец. Вид видом, но ему нужно было следить за белой чертой, которая шла посредине дороги, и опять на поворотах затрубил его рог: «Ууааан… Ууааан…»

Они продолжали спускаться, и постепенно волшебная панорама исчезала, и опять они превратились в простых смертных, опять спустились на землю. Все шире и шире становились повороты дороги; скоро они обогнули последний уступ последней горы, и перед ними открылся длинный прямой спуск. Яростно засвистел ветер, красная черточка спидометра энергично задвигалась. Теперь они наверстывали потерянное время. Ух! С какой головокружительной быстротой замелькали деревья и телеграфные столбы! Вот уже не пятьдесят, а шестьдесят миль в час… Некоторые, пожалуй, испугались бы такой быстроты, но ни о какой опасности не могло быть и речи, когда рулевым колесом управлял Дж. Арнольд Росс. Внезапно машина замедлила ход и так неожиданно, что вы едва не соскользнули с сиденья, а маленькая красная черточка стала показывать пятьдесят, сорок, тридцать. Дорога расстилалась впереди, прямая как стрела, на ней не было видно никакой другой машины, а между тем отец тормозил. Мальчик взглянул на него вопросительно. «Сиди смирно, – сказал ему отец, – не смотри по сторонам: слежка за скоростью».

О, да это целое приключение! Сердце мальчика запрыгало от радости. Ему очень хотелось обернуться и посмотреть на того, кто нагонял их автомобиль, но он понимал, что должен сидеть не двигаясь и с невинным видом смотреть прямо перед собой. Нет, они никогда не делали более тридцати миль в час, и если какому-нибудь полицейскому офицеру, наблюдающему за движением, показалось, что они спускались с высоты с большей скоростью, то, очевидно, это было оптическим обманом, вполне понятной ошибкой человека, обязанности которого отнимали у него веру в честность человеческой натуры. Да, это действительно ужасная обязанность – вести постоянную борьбу со скоростью и восстановлять против себя весь человеческий род: прибегать ко всякого рода низким приемам, прятаться в кустах с часами в руках и сообщаться постоянно по телефону с другими своими товарищами, так же стоящими и тоже с часами в руках на определенном от вас расстоянии, и учитывать таким образом скорость каждого проезжающего автомобилиста. Они изобрели даже специальный прибор – ряд зеркал, располагаемых вдоль дороги и помогающих им в работе. Такого рода деятельность доставляла массу хлопот автомобилистам, которым приходилось все время быть начеку. При малейшем намеке на опасность они должны были тотчас же замедлять свой ход и делать это не слишком внезапно, не вдруг, но постепенно; чтобы это имело вид вполне естественного замедления, к которому вы придете, едва только заметите, что нечаянно на несколько мгновений перешли за предел установленной скорости.

– Этот малый теперь от нас не отстанет, – сказал отец. Перед его глазами помещалось крошечное зеркало, дававшее возможность следить за этими «врагами человеческого рода», но мальчик не мог им пользоваться и сидел поэтому как на иголках, не видя того, что его так интересовало.

– Ты его видишь? – спрашивал он поминутно отца.

– Сейчас нет еще, но он появится. Он знает, что мы ехали ускоренным ходом. Он нарочно выбрал для своих наблюдений такую прямую, открытую дорогу, как эта, по которой все едут ускоренным ходом.

Из этого вы видите всю низкую натуру этих преследователей – они непременно выбирают такие места, по которым скорая езда не представляет никакой опасности, и ловят тех, кто пользуется этой возможностью, устав от медленного спуска по влажной горной дороге с постоянными поворотами.

И они продолжали ползти со скоростью тридцати миль в час – законный предел, установленный в спокойные мирные дни 1912 года. Такое передвижение отнимало прелесть автомобильной езды и сводило на нет все расписание. Перед глазами мальчика пронесся образ Бена Скута, этой ищейки отца, сидящего в одной из комнат «Королевской гостиницы» в Биг-Сити в обществе нескольких других деловых людей, жаждущих принять участие в крупных предприятиях. Отец, конечно, будет говорить с ним по телефону, с часами в руках разочтет, сколько потребуется времени, чтобы сделать остающиеся мили, назначит час – и явится минута в минуту: ничто его не остановит. Если их автомобиль неожиданно поломается, то отец вынет свои саквояжи, запрет машину, остановит первый проезжающий экипаж, доедет на нем до ближайшего города и там наймет или купит лучший автомобиль, какой только найдет, а сломанный велит отдать в починку. Да, ничто не сможет остановить отца. Однако теперь он ползет, делая только тридцать миль в час… «Почему? В чем дело?» – спросил мальчик… «Судья Ларкей», – ответил отец, и все стало ясно. Они проезжали через округ Сан-Джеронимо, где ужасный судья Ларкей посылал в тюрьму нарушителей правил автомобильной езды. Мальчик никогда не забудет того дня, когда отец был принужден отложить все свои дела и вернуться назад, в Сан-Джеронимо, чтобы явиться в суд и подвергнуться раздраженным окрикам этого престарелого самодержца… В большинстве случаев вам не приходилось подвергаться таким оскорблениям; вы просто показывали вашему преследователю свою карточку, удостоверяющую, что вы член «Автомобильного клуба», и он, вежливо кивнув, протягивал вам маленькую бумажку с цифрой вашего штрафа, пропорционального той скорости, с которой вы ехали. Вы отправляли по почте чек на эту сумму, и этим дело кончалось.

Но там, в Сан-Джеронимо, все эти люди вели себя, точно идиоты, и отец сказал судье Ларкею, как он смотрит на этот прием ловить автомобилистов при помощи агентов, прячущихся в кустах, шпионящих за гражданами. Все это было неблагородно и заставляло автомобилистов считать служителей закона врагами. Судья попробовал было сострить и спросил, не считает ли он, что каждый жулик может смотреть на представителей закона как на врагов. На следующий день во всех местных газетах стояло: «Нефтепромышленники противятся закону о скорой езде: Дж. Арнольд Росс говорит, что он этот закон изменит». Друзья Росса трунили над ним, но он стоял на своем и говорил, что рано или поздно добьется того, что этот закон будет изменен, и в конце концов он, конечно, этого добился, и вы именно ему обязаны тем, что обычая ловить автомобили более не существует; полицейские агенты не прячутся в кустах, но в своих мундирах разъезжают верхом по дорогам, и вам нужно только поглядывать временами в маленькое зеркало и двигаться вперед с той скоростью, какая вам нравится.

IV

Они доехали до стоящего у края дороги домика с навесом, где продавался газолин. Росс поставил автомобиль под навес и велел подбежавшему человеку снять тормозные цепи. Мальчик выскочил из автомобиля в ту самую минуту, как он остановился, открыл маленькое отделение, находившееся сзади, достал из него мешок, в котором хранились тормозные цепи и бидон для смазочного масла. «Смазочное масло так же дорого, как сталь», – говорил обыкновенно Росс. У него много было таких изречений, и мальчик знал их наизусть. Росс говорил это не потому, что боялся лишней траты, и не потому, что на его заводах продавалось смазочное масло, а не сталь, но только потому, что его общим принципом было – делать все как можно лучше и относиться с уважением ко всякой части машин.

Росс тоже вышел из автомобиля, чтобы размять ноги. Это был человек высокий, крупный. Пальто сидело в обтяжку на его плотной фигуре. У него было круглое лицо с крупными чертами; румяные, гладко выбритые щеки были свежи, но, вглядевшись в него внимательнее, вы замечали под его глазами мешки, а у висков сеть морщинок. Волосы его были с сильной проседью. У него было много забот, и он начинал уже стареть. Выражение его лица – в решительные минуты суровое и энергичное – было благодушно-спокойное; и мысли его работали медленно, но основательно. Порой, когда представлялся случай, как, например, сейчас, он любил проявить свою общительность и поболтать попросту с теми, кого он встречал по дороге, – с такими же простыми людьми, как и он сам, которые не замечали его неправильного английского выговора и не старались вытянуть у него денег – во всяком случае, не в таком количестве, на какое стоило бы обращать внимание.

И он с удовольствием разговаривал теперь с человеком, суетившимся около его автомобиля. «Да, сегодня в ущелье было очень скверно, такой густой туман, что пришлось немного запоздать; неладное место для спуска, трудно тормозить машину». – «Очень скверное место, – подтвердил его собеседник, – скользкое, как стекло: немало автомобилей попадают из-за этого в беду. Непременно нужно было бы что-нибудь придумать, как-нибудь улучшить дорогу». – «Просто снять часть горы, – отдать эту работу на подряд», – подумал отец. Рабочий сообщил Россу, что сегодня тумана бояться уже нечего, что в мае туманы бывают здесь очень часто, но по утрам и к полудню всегда погода проясняется. Потом он спросил, не нужно ли газолину, но Росс ответил, что у него с собой большой запас, который они сделали перед началом подъема. На самом же деле Росс любил пользоваться газолином собственного завода, не доверяя другим, но не сказал этого, чтобы не обидеть собеседника.

Он протянул ему за услуги серебряный доллар – и отказался от сдачи. Рабочий в первую минуту был совершенно ошеломлен такою щедростью; потом, в знак приветствия, поднял вверх палец, да, он понял, что имеет дело с большим человеком. Отец давно уже привык к такого рода сценам, тем не менее они всегда проливали луч света в его сердце, и, чтобы чаще испытывать такое настроение, он никогда не забывал держать в своих карманах запас серебряных долларов. «Бедняги, – говорил он, – маловато зарабатывают они». Росс хорошо это знал; он сам вышел из их среды и при всяком удобном случае старался объяснить это мальчику. Для него это была сама жизнь. Мальчик же видел во всем что-то романтическое.

Они заняли свои места и собирались уже тронуться в дальнейший путь, когда к домику, от которого они отъезжали, подъехала мотоциклетка и в ней – кто бы вы думали? – их преследователь, полицейский агент. Росс был прав, говоря, что он гнался за ними. Увидав их теперь у домика, где брали газолин, он сердито нахмурился, но так как ему не к чему было придраться, то они спокойно продолжали свой путь. «Очевидно, он будет теперь торчать здесь, где ему удобно подстерегать едущие мимо автомобили», – сказал отец. И это оправдалось. Не успели они проехать и двух миль скучным ходом – тридцать миль в час, как услышали позади себя громкий звук рога, и мимо них со страшной быстротой пронесся автомобиль. Несколько секунд спустя отец, посмотрев в свое маленькое зеркальце, объявил: «А вот и он, – я говорил». Мальчик быстро обернулся, и в этот момент, оглушая их ревом своего мотора, промчалась мимо мотоциклетка. «Гонка! Гонка! – восторженно закричал мальчик, подпрыгивая на месте. – О, папочка, поедем за ними!..»

Отец не достиг еще того возраста, когда увлечение спортом становится чуждым человеку, и, кроме того, ему удобно было видеть своего врага впереди себя и наблюдать за ним. Отец пустил свою машину полным ходом. Снова цифры поползли на красную черточку спидометра: «35, 40, 45, 50, 55». Мальчик еле удерживался на краю своего сиденья, глаза его сияли, он крепко сжимал руки.

Волшебная лента из серого бетона кончилась. И теперь перед ними была широкая грязная дорога, длинными зигзагами тянувшаяся по низким холмам, засеянным пшеницей. Она была хорошо утрамбована, но на ней было немало бугров, на которых подскакивал автомобиль, снабженный всевозможными рессорами и приспособлениями, предназначенными для того, чтобы ослаблять толчки и не затруднять езду. Впереди поднималось громадное облако пыли – целая туча, которую ветер рассеивал по всем направлениям. Можно было подумать, что там двигалось многочисленное войско. Моментами удавалось рассмотреть мчавшийся с головокружительной быстротой автомобиль и преследовавшую его, теперь уже почти на одной линии, мотоциклетку.

– Он старается удрать. О, папочка, задержи чем-нибудь мотоциклетку! Задержи!

Да, такое приключение не часто встречается в дороге.

– Проклятый идиот, – произнес отец свой суровый приговор. – Человек рискует жизнью, лишь бы не заплатить грошового штрафа. Все равно ему не уйти от погони на такой дороге.

И спустя несколько секунд, когда пыль немного рассеялась, они увидели остановившийся у правого края дороги автомобиль, а рядом с ним мотоциклетку и агента с записной книжкой в руке, в которой он что-то отмечал. Отец уменьшил ход до невинных тридцати миль и проехал мимо. Мальчику очень хотелось остановиться и послушать неизбежные в этих случаях протесты и возражения, но он знал, что надо было наверстать потерянное время и воспользоваться удобным случаем, чтобы удрать от надзора. Сделав несколько миль, они ускорили ход. Мальчик в течение следующего получаса беспрестанно оглядывался, но агента уже не было видно. Снова для них не существовало никакого другого закона, кроме их собственного.

V

Незадолго перед этим они были свидетелями одного несчастного случая в дороге и затем были приглашены в суд дать свои показания. Секретарь суда, вызвав «Дж. Арнольда Росса», вызвал вслед за тем совершенно таким же торжественным тоном «Дж. Арнольда Росса-младшего», и мальчик, стоя перед судьей, подтвердил, что он знает, что такое присяга, знако́м со всеми правилами езды на автомобилях, – и рассказал все, что он видел.

Этот случай дал ему некоторое понятие о судебных разбирательствах, и всякий раз теперь, когда он наталкивался в дороге на какие-нибудь неправильности, – он тотчас же создавал в своем воображении целый судебный процесс. Он мысленно говорил себе то, что, по его мнению, должны были сказать в том или другом случае обвиняемый и обвинитель, и нередко так увлекался, что начинал жестикулировать. «В чем дело? Что с тобой, мальчик?» – спрашивал отец. Мальчик сконфуженно молчал, потому что ему не хотелось сознаваться, что его фантазии опять увлекли его куда-то далеко от действительности. Но отец знал, в чем дело, и тихонько улыбался. «Этот маленький фантазер, – думал он, – всегда строит себе воздушные замки. Всегда перескакивает с одной мысли на другую. Всегда всем интересуется». Совсем иначе работала голова отца. Он подолгу обдумывал каждый вопрос, и мысли, приходившие ему в голову по поводу того или другого предмета, были степенны и медленны; чтобы запечатлеться в его сознании, все его ощущения и впечатления требовали долгого времени, подобно медленно нагревающейся печи. Во время своих поездок с сыном он иногда в течение целого часа не произносил ни слова. Господствующим его ощущением было тогда превосходное самочувствие – сознание, что он в своем удобном теплом пальто составляет как бы часть этой великолепной, мягко мурлыкающей машины, толкаемой вперед кипящей нефтью и делающей пятьдесят миль в час. Если бы вы проникли в его сознание и внимательно разобрались в нем, то вы нашли бы там не мысли, а скорее физические ощущения, испытываемые им от состояния погоды, от езды, от банковских счетов, от сидящего рядом с ним мальчика. Взятые вместе, соединенные в одно, эти ощущения могли бы быть выражены приблизительно так: «Вот я правлю этим автомобилем – я, Джим Росс, когда-то простой возчик, потом „Дж. А. Росс и К°“ – представитель торговой фирмы на Куин-Сентр в Калифорнии, а теперь Дж. Арнольд Росс – крупный нефтепромышленник. Мой завтрак почти переварился, и мне начинает делаться жарко в моем широком новом пальто, потому что солнце уже высоко… И у меня сейчас новая нефтяная скважина на Лобос-Ривере, дающая четыре тысячи баррелей в сутки, – и в Антилопе, дающая шестнадцать тысяч баррелей, и я еду подписывать новый договор в Бич-Сити, и не далее как через два часа мы нагоним все потерянное время. И Банни сидит рядом со мной; он здоров, крепок и будет владеть всем тем, что я теперь создаю; будет продолжать мое дело, идя по моим стопам, с той только разницей, что ему не придется бродить ощупью и делать те ошибки, какие делал я, и не будет у него никаких тяжелых воспоминаний… И будет он во всем меня слушаться».

Банни сидел рядом с отцом, и мысли роились в его голове, перепрыгивая с одного вопроса на другой, подобно тому как скачет в поле кузнечик с одной травинки на другую. Вот мчится, точно сумасшедший, зайчонок; у него уши такой же длины, как у мула; почему они так прозрачны на солнце и такие ярко-розовые? А там, на изгороди, сорокопут – и все время забавно хлопает крыльями, то распуская их, то складывая… Для чего он это делает?.. А вот на дороге лежит изуродованное тело земляной белки. Она, наверно, перебегала дорогу и попала под автомобиль, а теперь через нее будут проезжать другие автомобили, и скоро от нее ничего не останется; она превратится в пыль, и ветер развеет ее по дороге… Отцу нечего об этом говорить: он скажет, что белки разводят чуму, то есть не сами белки, а блохи, которые на них; время от времени бывают случаи этой болезни, но газетам запрещают о них писать, так как это производит тяжелое впечатление.

Мальчик думал об этом маленьком жалком существе, жизнь которого погасла так внезапно… Как это жестоко и удивительно, что все существа растут и становятся сильными «так просто», из ничего, по-видимому, – по крайней мере, отец не мог этого объяснить и говорил, что никто не может… Вот на дороге воз с домашним скарбом; он двигался им навстречу, к большому неудовольствию отца; но Банни обрадовался, увидав двух мальчиков его возраста, которые сидели на возу и спокойно смотрели на него равнодушными глазами. Худые, бледные мальчики, у которых был такой вид, точно они никогда не ели досыта… Почему бывают бедные люди и почему, если они бедные, им никто не помогает? «Свет устроен так, что каждый должен помогать сам себе», – объяснил ему отец.

«Банни» – было имя, которое дала мальчику его мать, когда он был совсем крошкой, потому что он был тепленький, мягонький и смугленький[1]Банни ( англ. Bunny) – зайчик.. Она одевала его в мягкие легкие коричневые с белыми воротниками и кушаками костюмчики. Теперь, когда ему минуло уже тринадцать лет, он протестовал против такого детского имени, и его товарищи сократили окончание и сделали из него просто Бан – и это имя так за ним и осталось. Это был хорошенький мальчик с густыми каштановыми кудрями, развеваемыми ветром, с большими карими блестящими глазами, румяный и загорелый, потому что бо́льшую часть времени он проводил на воздухе. В школу он не ходил – у него дома был воспитатель, так как ему предстояло в будущем занять в свете то место, которое теперь принадлежало его отцу; и он часто сопровождал отца в его поездках, чтобы понемногу входить в курс всех его дел. И как чудесны, бесконечно чудесны были эти сцены! Столько новых лиц, столько новых, неизвестных ему сторон человеческой жизни. Они проезжали через города и деревни, – замечательные города и деревни, с людьми, домами, автомобилями, лошадьми, вывесками и плакатами. По обеим сторонам дороги – плакаты; на каждом перекрестке указательные столбы с длинным, подробным перечнем всех мест, куда ведет данная дорога, – настоящий урок географии. И целый ряд высчитанных расстояний, по которым вы могли всегда проверить самым точным образом ваш путь, весь ваш маршрут, – это был урок арифметики. Далее, плакаты с целым рядом путевых сообщений, предупреждающих вас обо всех опасных местах: неожиданных поворотах, скользких спусках, перекрещивающихся железнодорожных путях. Через самую дорогу были переброшены укрепленные на высоких столбах и освещенные электрическими лампочками надписи: «Лома Виста», «Добро пожаловать к нам». А дальше, при выезде: «Лома Виста – граница города»; «До свидания. Счастливого пути. Приезжайте к нам опять».

И не было конца объявлениям, цель которых – разнообразить ваше путешествие: «Впереди великолепный вид; готовьте „Кодак“». И вы искали вид, а когда находили, никогда не знали, тот ли это самый, о котором гласило объявление. Фабрикант автомобильных шин выставил большую деревянную фигуру мальчика с развевающимся флагом в руке. Отец сказал, что этот мальчик очень похож на Банни, а Банни нашел, что он больше похож на Джека Лондона, портрет которого он видел в одном журнале. Другой фабрикант шин на каждом перекрестке дорог, ведущих в соседний город, водрузил по большой, тоже сделанной из дерева, раскрытой книге, на которой, кроме названия фабрики и магазина, давались вам еще поучительные сведения, касавшиеся данной местности и ее истории. Вы могли узнать из нее, что Цитрус был тем пунктом, где были выращены первые калифорнийские апельсины, что Санта-Розита обладала лучшими источниками радия во всей восточной части Скалистых гор, что на окраинах Кресент-Сити отец Хуниперо Серра в 1769 году обратил в христианство две тысячи индейцев.

Вы узнали далее, что и теперь еще были люди, старавшиеся обращать своих ближних в свою веру, – об этом гласили плакаты и надписи, украшавшие скалы и железнодорожные мосты: «Приготовься к встрече с твоим Господом», – и тут же рядом объявление железнодорожной компании: «Здесь пересекаются железнодорожные пути. Остановись. Смотри. Слушай». Отец объяснил, что железнодорожная компания предпочитает, чтобы встреча с Богом произошла в другом месте, так как чересчур серьезное отношение к религиозным вопросам в этом месте может повлечь за собой печальные последствия. На одном из придорожных плакатов стояло: «Иисус ждет», а дальше начинался ряд бесчисленных объявлений, касавшихся обедов, ресторанов, гостиниц, – забавные объявления вроде: ресторан «Собачья конура», «Горшок с омарами» и т. п., доказывавшие, что люди очень любили покушать и приходили в веселое, шутливое настроение при одной мысли о еде. И каких только не было гостиниц. «Капля росы», «Случайный приют», «Спешите к нам» и пр. и пр. И тут же дух беззаботного веселья и непритязательных шуток встречал вас, когда вы входили в эти гостиницы. Внутренние их стены тоже были испещрены разными надписями вроде: «Богу мы верим, всем другим за наличные», «Не браните наш кофе: настанет день, когда и вы тоже будете стары и слабы», «Мы заключили с нашим банком условие: он не продает супов, а мы не учитываем чеков», и многое в этом роде.

VI

Теперь они ехали по широкой долине; на целые мили тянулись пшеничные поля, зеленевшие в лучах майского солнца. Вдали среди группы деревьев виднелись там и сям крыши домов. «Если вы ищете уютный дом, – гласил плакат, – то поспешите в Санта-Инес – хорошая вода, дешевая земля и семь церквей. За справками обращайтесь к „Спрукс и Никельсон“».

Скоро дорога сделалась значительно шире; посредине ее протянулся ряд деревьев, по обеим сторонам выстроились домишки. «Если будете ехать медленно, увидите наш город; если помчитесь быстро, увидите нашу тюрьму», – предупреждал один огромный плакат. Отец замедлил ход до двадцати пяти миль в час, так как он знал, что городские власти любили прибегать к такого рода приему: подстерегали приезжавших в их город автомобилистов, и в тех случаях, когда они не были знакомы с правилами езды в городе и не изменяли сразу хода своих машин, с них взыскивали большой денежный штраф, и деньги шли на выпивку этих грабителей нового типа. И с ними отец собирался вести серьезную борьбу: он говорил, что все эти штрафы должны идти государству на исправление дорог.

«Деловой центр города. 15 миль в час». Главная улица Санта-Инес представляла двойную аллею с двумя рядами автомобилей, стоявших так плотно один к другому, что новоприбывшим приходилось ждать, пока какой-нибудь из стоявших автомобилей не даст заднего хода и не выедет из ряда, и тогда тотчас же торопливо занимать освободившееся место. Вдвинув наконец свой автомобиль, куда ему полагалось, Росс снял свое пальто, аккуратно сложил его, заправил рукава внутрь, – что он никогда не забывал делать после того, как стал владельцем универсального магазина, который заключал в себе и отделение мужского верхнего платья. Он и Банни аккуратно уложили свои пальто в заднем отделении автомобиля и, заперев его на ключ, направились по пешеходной дорожке вниз по аллее мимо магазинов.

Санта-Инес был одним из городов Соединенных Штатов, и выставленные здесь на продажу вещи были точно такими же вещами, какие вы могли видеть в витринах других главных улиц, – рекламированные товары национального производства. Владелец ранчо приезжал в город в рекламированном, национального производства автомобиле, ускорял его ход, нажимая на педаль своим рекламированным, национального производства башмаком. В книжном киоске он находил выставку рекламированных журналов, содержащих все национально рекламированные объявления о национально рекламированных вещах, которые он повезет отсюда на свое ранчо.

Только очень немногие подробности придавали Санта-Инес характер западного города: ширина улиц, совершенно новые магазины, сверкающие белизной своих стекол усовершенствованные электрические фонари, висевшие посреди улиц; и тут же вы могли встретить человека в широкополой шляпе – низкорослого индейца, шамкающего на ходу губами, и одинокую фигуру ковбоя. «Элит-кафе» – гласила белая вывеска над одной из дверей; а на окне, на самом стекле, было написано масляной краской: «Вафли», и у дверей висело меню с обозначением цен всех тех блюд, которые вы могли получить здесь. В самом кафе вдоль одной стены были расставлены столики, а у другой стены помещалась стойка и перед ней ряд широких спин без пиджаков с перекрещенными на рубашках подтяжками, восседавших на высоких табуретах. Здесь, у стойки, можно было поесть, и Росс с мальчиком поспешили занять два свободных табурета.

В таком месте, как это, Росс чувствовал себя в своей сфере. Ему доставляло удовольствие пошутить с официантками – он всегда умел сказать что-нибудь забавное, придумывая смешные названия кушаньям: «Пожалуйста, чтобы яйца смотрели на меня во все глаза», – говорил он, заказывая яичницу-глазунью. «Заверните ребеночка в одеяльце», – внушал он и смеялся над усилиями официантки догадаться, что это означает сваренное вкрутую яйцо, положенное между двумя ломтиками хлеба. Он оживленно болтал со своим соседом-фермером, спрашивая его о всходах пшеницы и о предлагавшихся ценах на апельсины и орехи; все эти вопросы его очень интересовали как торговца нефтью, которому важно знать, насколько будут обеспечены деньгами его покупатели. Росс был и землевладельцем и собирался еще «прикупить кусочек», так как он считал, что вся Южная Калифорния содержит в своих недрах нефть и что рано или поздно здесь будет нефтяное царство.

Но сейчас они опаздывали, у них не было времени шутить. Росс спросил себе жареного зайца, но Банни не захотел его есть – не из-за каких-нибудь предубеждений, а потому, что в это утро он видел на дороге раздавленного зайчонка. Банни выбрал жареную свинину, потому что он никогда не видел мертвой свиньи. Ему подали на блюде два ломтика мяса с картофельным пюре, положенным горкой – с ямкой наверху, в которую был налит сладкий, коричневого цвета соус, и немного рубленой свеклы с листиком салата, политым яблочной подливкой. Официантка принесла ему добавочную порцию, так как ей понравился этот веселый загорелый мальчик с розовыми щеками, с растрепавшимися от ветра кудрями, с нежно очерченным, как у девочки, ртом, с живыми блестящими карими глазами, которые с интересом оглядывали все в комнате: и надписи на стенах, и бутылки с ягодным сиропом, и куски пирога, и толстую веселую служанку, и другую, худенькую, с усталым лицом, которая прислуживала ему. Он смешил ее, рассказывая о прятавшихся в кустах агентах, следящих за автомобилистами, и о той погоне, свидетелями которой они с отцом были. В свою очередь, она рассказала ему о тех преследованиях, каким подвергаются автомобилисты при въезде в их город. Сосед Банни как раз попал в лапы властей и должен был заплатить штраф в десять долларов. Сосед тоже принял участие в разговоре, и, таким образом, им было о чем поговорить, пока Банни кончал свой обед, запивая кусок торта с изюмом стаканом молока. Вставая из-за стойки, Росс дал официантке «на чай» полдоллара, что для этого кафе было совершенно неслыханной щедростью и казалось даже чуть ли не безнравственным. Тем не менее официантка деньги взяла.

Теперь они ехали очень осторожно, пока не миновали тех мест, где могли опасаться засады, а потом прибавили ходу и покатили по широкому бульвару под названием «Миссионерская дорога», вдоль которой на высоких столбах висели бронзовые колокольчики. Эта часть пути изобиловала живописными названиями вроде: «Дорога Чертова сада», «Граница Кругосветной поездки», «Вершина Весенней горы», «Дорога Снежной бухты», «Дорога Фигового дерева», «Заячьего следа» и пр. и пр. Была также и «Телеграфная дорога» – название, взволновавшее мальчика, так как он читал, как во время гражданской войны сражались за обладание «Телеграфной дорогой», и, когда они по ней ехали, он представлял себе отряды пехоты, прятавшиеся в кустах, и мчавшуюся по полям кавалерию; он не мог усидеть спокойно на месте и не замечал, что толкает отца. «В чем дело? Что с тобой?» – спрашивал тот. «Ничего, папочка, я просто так, думал о чем-то». – «Забавный ребенок. Не может не фантазировать».

Встречались также и испанские названия, ревностно охраняемые благочестивыми жителями. Банни понимал их, потому что учился по-испански, так как ему предстояло впоследствии иметь дело с рабочими-мексиканцами. «El Camino Real» означало «Королевскую Большую дорогу». «Verdugo Canon» означало «Палач».

– Что здесь произошло, папочка? – спрашивал Банни. Но папочка не знал истории. Он разделял в этом отношении мнение одного из фабрикантов рекламированных автомобилей национального производства, что история в большинстве случаев сущая ерунда.

VII

Дорога, залитая асфальтом, накалилась от зноя и сверкала пред вами, точно широкий водяной поток. По обеим ее сторонам тянулись апельсинные рощи: в темно-зеленой глянцевитой листве горели золотом плоды последнего урожая и белели снежные хлопья нового цветения – нежные цветы новых завязей, и с каждым дуновением ветра до вас доносился их упоительный, сладкий аромат. Дальше шли ореховые рощи – ветвистые деревья с широкими листьями, бросавшие густую тень на тщательно разрыхленную под ними землю. За ними целые изгороди из роз в восемь и десять футов вышиною, сплошь покрытые цветами. Еще дальше – высокие тонкие эвкалипты с длинными узкими листьями, со странной чешуйчатой корой, которая отваливается большими кусками и оставляет стволы голыми.

Теперь вам надо было замедлить ход и быть начеку, так как здесь пересекались несколько дорог и вам все время приходилось лавировать и делать ряд тонких расчетов, чтобы не столкнуться с мчащимся на вас автомобилем, и при этом так, чтобы не быть в следующий затем момент перерезанным надвое тем автомобилем, который мчался на вас сбоку.

Было страшно интересно следить за тем, как папочка справлялся со всеми этими трудностями, и, догадываясь о его намерениях, смотреть, с каким искусством он приводит их в исполнение.

Города попадались через каждые пять-десять минут, и вам приходилось все время сообразовываться с той скоростью, которая допускалась при въезде и выезде из каждого города и которая могла бы привести в уныние самую неповоротливую черепаху. Автомобильная дорога шла по главной улице каждого города, – отец полагал, что на этом настояли хозяева магазинов, рассчитывая, что вы выйдете из экипажа и что-нибудь купите. Если бы ваша дорога проходила по окраинам города, чтобы избежать большого скопления экипажей на главной улице, то все эти торговцы перекочевали бы туда. Порой они делали надписи, указывавшие, что ваша дорога поворачивает в ту или иную сторону, – чтобы привлечь автомобилиста на другую торговую улицу, – а когда вы доезжали до ее конца, то видели другую надпись, заставлявшую вас возвращаться назад на вашу прежнюю дорогу. Отец относился к таким уловкам с благодушной снисходительностью человека, который готов посмотреть, как попадутся в ловушку другие, но который не попадется в нее сам.

Обычно каждый город состоял из нескольких десятков, сотен или тысяч безукоризненно правильных прямоугольных кварталов, разделенных на безукоризненно правильные прямоугольные участки, и в каждом из них находился домик новейшей конструкции с зеленой лужайкой перед окнами и хозяйкой дома, поливающей эту лужайку.

На городских окраинах находились еще свободные площади, подразделенные на участки и украшенные красными и желтыми флагами, весело развевающимися по ветру, а затем красные и желтые плакаты с целым рядом вопросов и ответов. Все они отличались крайней категоричностью и краткостью. Так, например: «Газ? – Есть»; «Вода? – Самая лучшая»; «Освещение? – Прекрасное»; «Школы? – Строятся»; «Виды? – Заткнут за пояс альпийские» и так далее. Тут же, у дороги, маленькое бюро, или попросту палатка, и перед ней подвижный молодой человек с блокнотом и универсальным пером, готовый после минутного разговора написать вам контракт на продажу участка. Хозяева этих дополнительных участков приобрели их по тысяче долларов за акр, но стоило им развесить свои флаги и устроить палатку, как каждый акр возрос до 1675 долларов. Это объяснил мальчику отец с обычной своей снисходительностью. Да, это была замечательная страна.

Теперь они находились на окраинах Энджел-Сити. Здесь тоже продавались участки, и уже без «всяких ограничений», то есть, другими словами, вы могли построить здесь любой дом и отдать его внаймы людям любой национальности и окраски. В результате получилось скопище жалких лачужек, похожих на какой-то безобразный нарост.

Здесь кишело огромное количество детей: по какой-то странной причине детей всегда бывает особенно много там, где им наиболее трудно вырасти.

Мистер Росс так энергично гнал вперед машину, обгоняя всех, что они теперь снова выполняли свое расписание. Они объехали центральную торговую часть города, чтобы избежать скопления экипажей, и покатили по бульвару Бич-Сити. Так гласила надпись у начала бульвара. Это была широкая асфальтовая дорога, по которой мчались тысячи автомобилей, а по сторонам красовались плакаты с надписями, придуманными для того, чтобы пленить воображение автомобилистов, заставить их затормозить свои машины и купить что-нибудь в этих на скорую руку построенных домиках и палатках, раскрашенных в красные, синие и зеленые цвета и торгующих всевозможными напитками и яствами. Каждая из таких палаток могла привести в восхищение тринадцатилетнего мальчика. Как бесконечно разнообразен и как пленителен в своем разнообразии мир!

– Для чего вот это, папочка? А вот это?

Они мчались по широкой аллее вдоль берега океана. Половина седьмого: минута в минуту по расписанию. Автомобиль остановился у большого отеля. Банни открыл дверцу, и в ту же секунду со ступенек подъезда бегом спустился швейцар, который знал мистера Росса и помнил доллары, звеневшие в его карманах. Он схватил саквояжи, пальто и понес их наверх в сопровождении мальчика, который был преисполнен чувства собственного достоинства и сознания своей ответственности, так как шел один, без отца (мистер Росс остался внизу, чтобы отвести автомобиль в гараж). Бен Скут, «нефтяной комиссионер» сидел в низком кожаном кресле с сигарой во рту и не спускал глаз с двери. Увидев входившего Банни, он поднялся ему навстречу, выпрямил свою длинную тощую фигуру и сморщил длинное безобразное лицо в приветливую гримасу. Мальчик, держась прямо, помня, что он Дж. Арнольд Росс-младший и что в данную минуту является представителем своего отца в крайне важном для него деле, пожал протянутую ему руку и сказал:

– Добрый вечер, мистер Скут. Бумаги готовы?

librebook.me

Читать онлайн книгу «Нефть» бесплатно — Страница 1

Марина Юденич

Нефть

Автор выражает глубокую благодарность

генерал-полковнику А.Г.Ч.

за помощь в создании романа.

Часть 1

Истории, не связанные никоим образом, разнесенные во времени и в пространстве, легли в основу всего того, что случилось много позже. Вернее — должно было случиться. Но не случилось. Ибо можно, разумеется, отловить редкую бабочку. И рассчитать время. И даже силу, с которой ваша хрупкая красавица должна будет взмахнуть своими слабыми крыльями. И совершить невозможное — заставить бабочку взмахнуть крыльями в расчетное время, с нужной — заданной — силой. И ожидать урагана, который непременно грянет где-то, за тысячу верст от того места, где ваша бабочка, взмахнув нарядными крыльями, нарушила хрупкое равновесие Вселенной.

И не дождаться. Потому что где-то, за тысячи верст от вас и вашей бабочки, другая бабочка, повинуясь кому-то другому, тоже взмахнула крыльями.

Или — что даже более вероятно — между ними двумя, заточенными в неволю, оказалась третья — свободная и безрассудная бабочка, которая ярким солнечным днем просто кружилась в ласковом теплом воздухе, беззаботно помахивая крылышками. И ничего не произошло. Потому что усилиями трех маленьких насекомых Вселенная сохранила равновесие. А та история, которая должна была произойти по замыслу ловцов бабочек, закончилась в тот момент, когда — собственно — только должна была начаться. В этом была, как мне кажется, некоторая высшая логика. Логика Вселенной, сохранившей равновесие.

1991 ГОД. США, ШТАТ КОЛОРАДО

Жара, казалось, выжгла все — и воду, жизнь, и краски. Белое солнце — в бледном, выцветшем небе. Белая земля — вокруг. Редкий кустарник-колючка, зацепившийся в придорожной пыли, казался белым. Грязно-белым. И только гудрон на шоссе был черным и будто лоснился, потея и плавясь на адской жаре. И в это почти невозможно было поверить. Как невозможно было поверить, что где-то далеко, в бесконечной высоте раскаленного неба, царит нестерпимый холод и длинноногие стюардессы с красивыми бесстрастными лицами зачем-то напоминают расслабленным пассажирам о том, что снаружи — минус 80 по Цельсию. И только что не добавляют, копируя интонации телевизионных людей, читающих сводки погоды: если вы собираетесь именно сейчас покинуть борт нашего лайнера, одевайтесь теплее. И не забудьте варежки. Он даже хихикнул. Какие только мысли не лезут в голову от скуки. Невероятно. Здесь все казалось невероятным. Зной на поверхности. Прохлада за облаками. И даже тот непреложный факт, что они существуют где-то, в объективной реальности — зной, прохлада, земля, солнце, облака, пустыня, город Денвер, штат Колорадо, Соединенные Штаты Америки, планета Земля, Вселенная… Бред. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Странные мысли лезут в голову — это просто усталость. И глубина — восемьдесят два фута под землей, поверхностью той самой раскаленной пустыни, в которую здесь и сейчас трудно поверить. Человеку — как бы ни эволюционировала популяция под напором цивилизации и прогресса — надлежало жить на земле. Не под и не над ней. Но об этом теперь лучше было не думать.

Два часа до окончания смены. Можно — и нужно! — было провести их с пользой. Просто необходимо. В The New Yorker ждали статью еще на прошлой неделе. Манкировать ожиданием The New Yorker было недальновидно. И легкомысленно, по меньшей мере. К тому же — он действительно хотел написать эту статью.

Он представлял себе эту статью на глянцевых страницах The New Yorker и редакционную преамбулу журнала: «Впервые за шесть лет существования National Nanoscience Center один из его основателей, доктор Уильям Клаггетт, приоткрывает завесу тайны, скрывающей все эти годы…» Шесть лет назад в это невозможно было поверить. Он и не верил. Даже когда переступил порог зала заседаний кабинета в Белом доме. И увидел их всех, вместе, за небольшим овальным столом: президента, вице-президента, государственного секретаря, министра обороны, директора ЦРУ, председателя Объединенного комитета начальников штабов, помощника по национальной безопасности и нескольких сенаторов, пользующихся, как ему сказали, особым доверием Белого дома. Он хорошо помнил, о чем подумал тогда, разглядывая исподволь каждого из них — и всех вместе, занявших привычные места вокруг стола: «Вот люди, которые управляют Америкой, а зачастую — и миром. Отсюда, из этого неброского кабинета, сидя в точности на тех же местах, что и теперь».

И что-то еще про обыденное воплощение власти. Еще он подумал о том, что никто и никогда — возможно — не узнает, что именно предложит им сегодня, 19 ноября 1985 года, он, доктор Уильям Клаггетт. Им и — собственно — всему человечеству. Эта была горькая мысль. Горечь была настолько острой, что он сохранил ее привкус на долгие шесть лет. Впрочем, это была совершенно напрасная горечь. Все вышло иначе. Все сложилось.

Теперь The New Yorker ждал его статью, в которой уже можно было рассказать обо всем и приготовиться к тому, что рассказывать впредь придется много, подробно и популярно.

Он пробежал глазами по монитору: «Шесть лет назад я предложил термин MNT (Molecular nanotechnology) — как определение зарождающейся технологии, которая имеет потенциал, чтобы изменить мировую энергосистему, осуществить переворот в политике, экономике и вооруженных силах всех государств.

Она несет миру то главное, чего уже давно с надеждой ожидает человечество, — нанотехнологическую альтернативу энергоресурсам. Как известно, мировая экономика напрямую зависит от энергоресурсов и в первую очередь от нефти. Также мы знаем, сколько вооруженных конфликтов спровоцировала борьба за «черное золото», а нанотехнологии способны эту причину для войны снять: с MNT эффективность сбора солнечной энергии вырастет настолько, что про нефть и уголь все забудут напрочь. Энергия Солнца в равной степени доступна всем государствам на планете, и трудно придумать, как одна страна перекроет другой доступ к этому источнику. Следовательно, на одну причину для войн станет меньше, интерес стран друг к другу в плане энергоресурсов сойдет на нет. Это было неплохо, но требовало продолжения. Конкретики. Рассказа о том, что именно происходит сейчас в толще раскаленной земли, на глубине 82 фута, в подземном комплексе, заложенном в начале 1980-х годов для испытаний аппаратуры подводных лодок в предельно жестких условиях».

Проект был грандиозным, но что-то не заладилось у военных с самого начала, и время ушло. Свертывание «гонки вооружений» с неизбежностью привело к сокращению финансирования — и консервации комплекса. Прошло пять с половиной лет, прежде чем секретный доклад доктора Клаггетта на закрытом заседании кабинета возродил его к жизни. В пустыне Колорадо, в восьмидесяти милях от Денвера возник National Nanoscience Center. Началась та самая конкретика, которую теперь предстояло описать максимально доходчиво и популярно. Как инструкцию по эксплуатации пароварки нового поколения. «Однако создание наноматериалов требует первоначального сырья — нанокристаллитов, синтез которых в промышленном масштабе — важнейшая задача, стоящая сегодня перед нами. Можно говорить о двух способах производства нанокристаллитов.

В первом случае для их синтеза требуются «очень чистые» химические реактивы и большое количество электроэнергии. Результат — граммы конечного продукта.

Второй, воистину революционный и даже парадоксальный, разработан специалистами National Nanoscience Center. Мы первыми сумели синтезировать нанокристаллиты из устаревших взрывчатых веществ. Кстати, их утилизация является давней головной болью военных и ученых, работающих на Пентагон. По их данным, на военных складах по всей стране хранится около 5 млрд снарядов, срок эксплуатации которых давно истек.

Как поступают с этой грудой взрывчатки в NNC? Подготовленные специальным образом взрывчатые вещества загружаются в экспериментальный реактор Центра. Происходит направленный взрыв. Фактически твердое взрывчатое вещество превращается в смесь жидкого углерода и газообразных продуктов. В результате чего в камере установится высокая температура и давление. Таким образом, мы одновременно получаем и энергию, и исходный материал для синтеза нанокристаллитов. Управление дальнейшим процессом требует высокого мастерства и филигранной точности. Если температура будет падать медленнее, чем давление, то процесс детонации может стать неуправляемым. Если же локальное давление снижать медленнее, начинается кристаллизация». Он внезапно остановился, не закончив фразы. Дернул щекой, повинуясь острому импульсу невольной гримасы. Все это категорически не годилось. Как плохой учебник физики для начальной школы. Тускло, обыденно и коряво. И пугающе.

Реактор, взрыв, неуправляемые процессы… скверные ассоциации. Не прошло и пяти лет после катастрофы на русском реакторе. Разумеется, это было другое, совсем другое, но объяснить это обывателю будет непросто. Тем более, что кое-кто давно пытается увязать их в один узел. Удар по клавише «delete» вышел явно сильнее, чем требовалось. Палец сорвался, угодил на соседнюю клавишу — текст не пострадал. Он испытал короткую вспышку гнева, на смену которому быстро пришла тоскливая апатия — он совершенно не понимал, как и что следует писать дальше. Впереди, впрочем, было еще почти два часа. И 82 фута земной тверди над головой. Он снова подумал об этом. И мысль немедленно пошла по известному кругу, пройденному уже десятки раз. Человеку надлежит пребывать на поверхности земли, не под и не над… Я схожу с ума? Он не испугался, потому что задавался этим вопросом не в первый раз. И не в первый раз привычно и бездумно отвечал себе: нет, я просто устал. И еще: я не люблю подземелье. Человеку надлежит… Тонкие пальцы сильно сжали виски. Надо было остановиться.

И начать все с начала, вернее, с того, на чем остановился. С того, что невозможно и недопустимо сопоставлять…

«Невозможно поверить, но сегодня раздаются голоса, требующие прекратить исследования в области нанотехнологий, потому что эта технология опаснее атомной…»

— Доктор Клаггетт!

От неожиданности он вздрогнул и испуганно отдернул руки от клавиатуры, будто занят был чем-то недозволенным и даже неприличным. И был застигнут врасплох. Странная иллюзия, диспетчер центрального реакторного зала, разумеется, не мог наблюдать за руководителем Центра. Мог только обратиться к нему напрямую, по громкой связи, выведенной в кабинет доктора Клаггетта.

— Какие-то проблемы, Буккер?

— Пока нет, сэр, но… температура падает несколько медленнее, чем давление…

— А мистер Керл? — Роберт Керл был главным инженером Центра, согласно инструкции, о любой нештатной ситуации диспетчер должен был докладывать именно ему.

— Я здесь, Уильям… — голос Керла был спокоен, но выходило, что он уже находится на центральном диспетчерском пункте…

— На сколько медленнее, Роберт?

— На шесть градусов в минуту… Пока.

Он машинально пошарил рукой на столе в поисках карандаша или ручки. Безо всякой необходимости. Поскольку уже подсчитал в уме — в запасе есть около сорока минут. При условии, что скорость падения температуры не будет замедляться и дальше. Ситуация, в принципе, была далека от критической. Процесс можно было остановить в любую минуту. В любую из сорока минут, при условии, что вторая, автоматическая защита реактора сработает исправно. Но в этом, кажется, никто не сомневался. Он лично подписывал акты проверки системы и собственной латунной печатью скреплял пломбу на тумблере аварийной защиты.

— Хорошо, Роберт.

— Уильям?

— Я не хочу поспешных решений, Роберт.

— Ты спустишься к нам?

— Разумеется, через пару минут.

«Невозможно поверить, но сегодня раздаются голоса, требующие прекратить исследования в области нанотехнологий, потому что эта технология опаснее атомной…»

Очень даже возможно. Он уже слышал эти голоса, не раз и не два. Теперь — стоит только дать повод — они зазвучат громче. Он решительно подвинул к себе клавиатуру. Вдобавок ко всему у него украли время. Сорок минут — вместо двух часов. И — по-прежнему — 82 фута земной, раскаленной толщи над головой.

«Я уже вижу появление движений против нанотехнологий. Очень скоро появятся «Anti-nanotech Movement», как когда-то появилось «Anti-biotech Movement».

А между тем опасность нанотехнологий вовсе не в том, что MNT станет причиной несчастных случаев, или в возможности злоупотреблений ею.

Скорее, опасения вызывает ее нормальное, правильное использование как инструмента. С другой стороны, нанотехнологии могут и сами стать причиной конфликта, если мировые державы будут разрабатывать MNT разными темпами и с переменным успехом. Тогда нанотехнологии дестабилизируют отношения между странами, что приведет к переустройству мира. Нынешняя иерархия разрушится…»

— Уильям! — голос Керла был все еще спокоен.

И отлично. Он флегматик, пройдет еще минут десять, прежде чем начнется настоящая паника. У него еще было время. И план. Но прежде следовало закончить работу — слава богу, теперь он знал, что и как следует писать.

«К тому же для стран-экспортеров нефти MNT в качестве альтернативы энергоресурсам будет означать потерю власти. А те, у кого нефти много, вряд ли приветливо встретят нанотехнологии, что позволяет говорить о такой угрозе, как антинанотехнологический терроризм. Впрочем, боевые действия в эпоху нанотехнологий потеряют всякий смысл».

— Мистер Клаггетт!

— Да, Роберт. Прости. Я тут кое в чем разобрался.

— Температура…

— Больше не снижается, я знаю. И тем не менее, нет причин для беспокойства.

— Я не понимаю.

— Потерпи пару минут, дружище, я спускаюсь.

Он передернул тумблер на пульте связи, отгородившись разом от всего внешнего мира. И вернулся к тексту, испытав при этом редкое чувство наслаждения от предстоящего творчества.

«Изменение характера войны. Сегодня оружие массового уничтожения можно обнаружить и вопреки желанию государства-хозяина. В случае же с MNT ни о каком сокращении нановооружений и контроле над ним, соответственно, не может идти речи. Нанотехнологии не только создадут средства уничтожения супермикроскопических размеров, но и миниатюризируют средства их производства.

Сегодня, чтобы победить врага, достаточно уничтожить его самолеты, танки и тому подобное — война выиграна. Но если это невидимое нанооружие, которое легко производится на таких же невидимых фабриках? Здания военных заводов уйдут в прошлое, уступив место дешевому и быстрому молекулярному производству нанооружия: вместо одной уничтоженной нанофабрики тут же появится новая. В итоге применение нанотехнологического вооружения будет означать одно — полное истребление населения враждебного государства. При этом та же MNT будет делать людей фактически бессмертными…» Он взглянул на часы. Двенадцать минут. Процесс, разумеется, все еще можно остановить. И Роберт Керл — вне всякого сомнения — сделает это, не дожидаясь больше ничьих указаний и распоряжений. И будет уверен, что в этот момент сработает еще одна, автоматическая защита реактора. И вместе они — человек и автомат — не без труда справятся с возникшей проблемой. Однако ж, не будет никаких «вместе». Потому что он, доктор Уильям Клаггетт, давным-давно заблокировал назойливую автоматику, напоминавшую о себе всякий раз, когда показатели немного отклонялись от нормы. И — выходило — поступил в высшей степени предусмотрительно.

«Невозможно поверить, но сегодня раздаются голоса, требующие прекратить исследования в области нанотехнологий, потому что эта технология опаснее атомной…»

Он замер. Будто бы только теперь заметил эту фразу на мониторе. И то, что зачем-то набрал ее целых три раза — предваряя, как эпиграфом, небольшой убористый текст. И еще один — четвертый — раз в финале. Он взялся было читать этот странный текст, непонятно откуда возникший на мониторе его компьютера, но, пробежав первые строки, обреченно прикрыл глаза. Это бред. А я — сумасшедший. Но с этим уже ничего нельзя поделать. 82 фута над головой — испытание не для всякого. Потому что человеку, что бы там ни говорили разные умники, следовало обитать на земле. Мысль была привычной, умиротворяющей и почти приятной. И больше не было ничего.

2007 ГОД. ГАВАНА

Кто-то скажет: мистика. И я соглашусь. По крайней мере, отчетливый налет мистицизма. Потому что слишком похоже на старый — правда, добротный вполне — шпионский роман. Ремейк на тему «наш человек в Гаване». Или — Мадриде. Или — Мюнхене. Но тогда — уж точно — образца 1933 года. Но все было как было. Гавана. Не 58-й, правда, 2007-й. Но — если не смотреть на календарь — все то же.

Поначалу, впрочем, все складывалось обыденно вполне. Друг друзей случайно оказался в Гаване одновременно со мной. Однако ж, в отличие от меня, — не в первый раз, и даже более того. Как утверждали друзья — он, «их человек в Гаване», хорошо знает город. И страну. И готов поделиться знаниями и даже поработать гидом.

И вот мы встретились. Не скажу, умножают ли его знания его печали, однако ж — накладывают ряд ограничений. Это точно. Потому все, что я могу сказать о нем, укладывается в сухое, обезличенное до протокольного: «ветеран внешней разведки». В силу этого непреложного обстоятельства — отдохнуть у теплых берегов зимой может только здесь, в Гаване. А у других берегов — нежелательно. Даже теперь, когда пенсия, заслуженный — как принято говорить — отдых и неожиданно много непривычно свободного времени.

Впрочем, это всего лишь мои собственные суждения. Вполне вероятно, что все обстоит именно так, но не исключено, что иначе. Единственное, о чем можно судить наверняка, — он немолод, но моложав, невысок, сухощав, сед. Тонкое смуглое лицо, крупный нос с горбинкой. Испанец, но родился в России в 44-м. Родители погибли. Оба.

И снова — мои суждения, основанные всего лишь на общих представлениях об исторических событиях тех времен. Коммунисты? Разведчики? Партизаны? Подпольщики? Где погибли — в Мадриде? На нашей, Отечественной? Или в нашем же — Гулаге? Последнее, впрочем, вряд ли. Не видать ему, сыну репрессированных, — Первого Главного Управления. Хотя кто его знает, как оно там было на самом деле? Об этом мы не говорим. А вот о судьбах человечества — сколько угодно. Почему — о них? Разговор садится на этот неизбежный риф всякого вербального интеллектуального плавания, не связанного рамками жесткой тематики и временными отягощениями, — проще, обычного трепа двух неплохо образованных русских на отдыхе — как-то незаметно. Как — собственно — и садятся всегда на рифы, в прямом и переносном значении этого слова. И завязает надолго. Сначала — неизбежное, кубинское — про истоки Карибского кризиса, потом — про кризисы вообще. И вот оно — гигантское, непознанное, всплывает в темных глубинах океана мировой истории — бесконечное и от того еще более невнятное суждение о том, отчего, собственно, не живут в мире и согласии люди. Тогда и теперь. Он, впрочем, как опытный лоцман, не только знаком с фарватером, очертаниями и размерами рифа, но и природу его явления в этих бездонных глубинах объясняет легко.

— Ну, вот с какого момента — по-вашему, исчисляется новейшая история человечества?

— С начала XX века, по-моему.

— Да, это общепринятая веха.

— А есть еще какая-то?

— Полагаю, есть. Если рассматривать новейшую историю не с формально-календарных позиций, а исходя из того, что ее — эту историю — определяет.

— И что же ее определят?

— Углеводороды. Как основа мировой экономики. Истоки этого грядущего углеводородного господства, между прочим, следует искать не в двадцатом и даже не в девятнадцатом веке, хотя оформилось оно, пожалуй, именно в девятнадцатом. Но заложено было раньше. Имя отца-основателя, кстати, известно. И повод — известен. И это — довольно мистическое сочетание. Странно даже, что любители исторической мистики и конспирологии до сих пор не обратили внимания…

— Ну, не томите же!

— А все просто. В 1777 году ученик иезуитов Алессандро Вольта изобрел пистолет. Прославился он, кстати, не этим и не тогда. Позже, когда изобрел первый источник постоянного тока.

— Погодите, но это же в честь него… вольт…

— Да, именно — как единица электрического напряжения. Но все это случится много позже и к нашей истории отношения не имеет. Нам интересен именно год 1777-й. И пистолет Вольта, основанный на том, что вместо пороха в нем — от электрической искры — подрывалась смесь воздуха с каменноугольным газом. Иными словами, именно Вольта, именно в 1777 году, возможно — сам того не подозревая, сформулировал принцип двигателя внутреннего сгорания. И все. Джина выпустили из бутылки. Впрочем, не джина даже — вселенское божество. Одновременно — бога и Маммону. Что бы там ни говорили теологи. Если же оставить патетику — в тот момент была заложена основа экономического углеводородного господства. Правда, некоторое — еще довольно долгое — время человечество жило в неведении. Осознание же породило страх — стало ясно, что они, эти самые углеводороды, есть не везде, не у всех, вдобавок — запасы небезграничны. Страх породил агрессию. Вспомним теперь — что именно пытался создать Вольта? Оружие. Вот вам и мистика. Если же отбросить мистику, в начале XXI века, в сухом экономическом и политическом остатке, мы имеем природные углеводороды — как основу мировой экономики. И гигантскую общечеловеческую проблему — последовательно: экономическую и геополитическую, — связанную с их ощутимой нехваткой и крайне неравномерным распределением на планете. И четкое осознание того, что решить ее можно тремя способами. Первый — безусловно, прогрессивен. Альтернативы, новые энергетические технологии, не связанные с использованием углеводородов. Будущее — я уверен — за ним. Но — именно что будущее. Иными словами, на практике этот способ будет задействован еще очень не скоро. Второй — военный. Вторая половина двадцатого века прошла едва ли не при его доминанте. Пылающий Ближний Восток тому примером. И — самое показательное сегодня — Ирак. Но именно показательность Ирака заставляет усомниться в действенности. И эффективности. Вернее — показательной неэффективности. Теперь уже очевидной всем. И остается — третий. И обретает особую значимость. Способ политических манипуляций. Не политический. А именно — политических манипуляций: давления, угроз, шантажа. Стремление — искусными тайными тропами или жестким силовым маневром привести к власти проводников своих интересов. Наглядности и некоторого даже литературного изящества ради, я бы назвал его способом «плаща и кинжала». Тут, кстати, присутствует некая отчетливая геополитическая тонкость. В нашем контексте она весьма важна. Заключается в том, что способ решения проблемы зависит от региона, о котором идет речь. Проще говоря, на Ближнем Востоке ставка — в большей степени — делалась на решение проблемы военным путем. Разумеется, это не исключает политических манипуляций. Они были. И какие! Но — как ни крути — за оружие хватались много чаще. Собственно — по сей день. В нашем случае — СССР, а потом России — в бой идут плащи и кинжалы.

— Ну, с нами воевать — себе дороже. Доказано многократно.

— Это — главный фактор. Но есть и некоторые, второстепенные. Но это уже частности, а в частностях обычно вязнут коготки. Потому — идем дальше.

— Идем. Возвращаясь к двум последним способам, как ни назови, выходит — что последние два способа направлены на захват территорий, обладающих запасами углеводородов?

— Именно так и выходит. Захват военный — затратный, расточительный по части финансовых и людских ресурсов. И кредиту доверия собственных избирателей — тоже. Захват политический — тоже недешев. Но в начале двадцать первого века он явно более предпочтителен. Полагаю, теперь и по большей части мы будем иметь дело именно с ним.

— Ну, если говорить о затратах — есть еще фактор времени. На политические манипуляции порой уходят годы.

— Так они и ушли — годы. То обстоятельство, что мы с вами сегодня, в январе 2007 года, формулируем эту проблему и называем способы ее решения, не исключает ведь того, что кто-то сформулировал ее много раньше, и определил способы, и приступил к их реализации?

Он слегка улыбается. И я — тоже. Действительно то, о чем я узнаю сейчас, в январе 2007-го многим другим было известно прежде. И уж тем более тем, кто уполномочен решать эти столь гигантские планетарные проблемы. Или — по меньшей мере, полагает, что уполномочен. И берется решать. Да ведь — собственно — многое из того, что сказано, и я знала прежде. Этот странный человек в Гаване просто собрал воедино и построил в неожиданный, но практически безупречный логический ряд то, что — так или иначе давно, в принципе, в общих чертах — известно.

Включая историю итальянского физика Вольта, которую — вот уж точно — много лет назад рассказывал на школьных уроках мой учитель физики — пожилой, всклокоченный сумасброд, доморощенный провинциальный Эйнштейн, которого мы — злые дети — когда-то так отчаянно и беспощадно травили.

Впрочем, в этом, очевидно, и заключается высший пилотаж — собрать воедино широко — или не очень — известные, разрозненные факты и построить на их основе стройную теорию, которой удивится мир. Или не удивится, но согласится и станет следовать. В каких — только вот — небесах парят пилоты, обученные этому пилотажу? Не рыцари ли они тех самых плащей и кинжалов, о которых так неожиданно и поэтично он говорил в начале? Об этом, впрочем, мы не говорим, следуя молчаливому соглашению. А о чем другом — сколько угодно.

— И как давно… хм кто-то сформулировал эту проблему и обозначил пути ее решения?

— Полагаю, в окончательном, современном прочтении — в середине 80-х… Тогда же и приступили к реализации. И первые плоды пожали уже в начале 90-х. Особенно это касается людей, которых стремились привести к власти. И должен сказать — преуспели. Помните, что мы говорили о России? И способах решать проблемы, связанные с нею?

— Плащ и кинжал. Политические манипуляции.

— Верно. И ставленники. Большая — скажу я вам — сила…

1993 ГОД. МОСКВА, ОБЪЕКТ «ВОЛЫНСКОЕ-2»

— Полагаю, мы можем и должны быть откровенны вполне, прежде всего потому, что оба осознаем совершенно отчетливо — все, о чем идет речь здесь и сейчас, ни в коем не случае не призвано умалить достоинства президента и его заслуги перед страной.

Резкий пронзительный голос госсекретаря, любимый пародистами от оппозиции, сейчас звучал приглушенно и даже вкрадчиво. Никуда не делись только протяжные, мяукающие интонации, которые — собственно — и давали пищу разным, порой весьма смелым суждениям относительно его личных пристрастий и увлечений.

Политические оппоненты победившей команды младореформаторов ненавидели этого человека люто и самозабвенно. В этой ненависти все собралось воедино: причудливая фамилия, тяга к морализаторству, длинным пространным речам, пересыпанным непонятными терминами — любимым ругательством госсекретаря, к примеру, было определение «ловкий престидижитатор», — жеманство, и даже узкий злой рот, и даже руки — тонкие, нервные руки записного интеллигента, которые госсекретарь картинно заламывал, выступая публично.

Впрочем, это была лишь вершина айсберга — огромной глыбы холодной ненависти, которая с недавних пор барражировала в темных водах общественного подсознания. В основании крылись упорные слухи о том, что именно этот эксцентричный женоподобный чиновник — главный идеолог и разработчик всех политических подлостей, которые вменяли в вину младореформаторам, от Беловежского сговора до передачи японцам островов Курильской гряды.

Уже смеркалось, за окнами в густой зелени деревьев запел соловей. Правительственная резиденция «Волынское-2», больше известная как «ближняя дача Сталина», утопала в зелени и создавала настроение действительно — совершенно дачное.

Трудно было поверить, что рядом, за зеленым забором, в нескольких десятках метров, — центр мегаполиса со всеми полагающимися прелестями большого города, и бесконечный поток машин проносит мимо, по Кутузовскому проспекту, десятки тысяч людей.

Искренне наслаждаясь трелями соловья, Патриарх чувствовал себя прекрасно. Он давно жил на свете и научился радоваться мелочам. А вернее, жизни — в самых простых и — казалось бы — малосущественных ее проявлениях. И полагал это умение ценным. Едва ли не самым ценным — из множества приобретенных за долгие годы жизни… Кроме того, он просто любил «Волынское».

Здесь, в этом тихом уютном кабинете, многие годы беседовал с разными людьми на разные, но почти всегда судьбоносные — как принято говорить — темы. Шли годы, менялись собеседники, содержание бесед, а «Волынское» оставалось неизменным, а он оставался неизменным его обитателем. И это было хорошо. И ради одного только этого стоило вести все те хитрые и сложные беседы, расставлять капканы и изобретать хитрые ловушки. Заведующий сектором, потом — отделом, потом — секретарь ЦК КПСС и член Политбюро, теперь он числился видным деятелем команды реформаторов, идеологом демократических реформ и страстным обличителем коммунистических зверств.

Сейчас его конфидентом был вчерашний преподаватель философии из маленького уральского городка, который — в недавнем прошлом — мог разве что лицезреть хорошо отретушированный портрет Патриарха в пантеоне членов Политбюро на стене в парткоме и просто обязан был законспектировать и разъяснить студентам основные положения его, Патриарха, выступления на очередном пленуме ЦК КПСС.

— Это, разумеется, само собой, иначе каждому из нас следовало бы сейчас написать заявление об отставке.

Патриарх отчетливо нажимал на «о», отчего даже самые банальные фразы в его устах звучали живо и как-то особенно значимо. Как откровения какого-то былинного сказителя или — по меньшей мере — пожилого, мудрого крестьянина, со своей — доступной не каждому — правдой и собственным глубоким и точным пониманием природы происходящего.

Злые языки утверждали, что долгие годы, проведенные в Москве, в номенклатурной цитадели партийной империи — на Старой площади, давно и намертво вытравили из речей Патриарха даже намек на какое-либо просторечие. И в прошлой своей, цековской жизни он изъяснялся совершенно так же, как все партийные бонзы той поры — казенно и тускло, будто заученно излагая наизусть очередной документ очередного пленума.

«Заокал» же много позже, когда, вместе с модой на яркие галстуки и пространные речи «без бумажки», возник в партийных эмпиреях спрос на некоторую — впрочем, строго лимитированную поначалу — оригинальность и самобытность.

Впрочем, как там оно было на самом деле, сказать наверняка теперь не мог уже никто.

— Безусловно. Безусловно так.

Госсекретарь картинно взмахнул тонкими руками, изобразив в воздухе какую-то сложную фигуру, и нервно — домиком — сжал кончики пальцев, уперев их в плотно сжатые губы. Гримаса, очевидно, должна была символизировать высшую степень озабоченности и глубокие размышления, коим Госсекретарь намеревался предаться. От Патриарха, однако, не укрылось другое: собеседник был растерян и забавные ужимки призваны всего лишь закамуфлировать испуг и выиграть время. От общих фраз и обязательных придворных реверансов следовало переходить к существу вопроса, и это — судя по всему — Госсекретаря откровенно страшило.

«А вот нечего было разводить политесы по поводу доверия и заслуг, мил человек. Нет потому что ни того, ни другого. Да и откуда бы взяться? Теперь будешь ходить вокруг да около, потому что начал за здравие, а говорить-то собрался за упокой. Оно и боязно. Ну, как я отсюда — да прямиком к Нему. Не веришь. Боишься. Ну да, деваться-то тебе все равно некуда… Обождем».

Патриарх и впрямь — будто бы — приготовился к долгому ожиданию. Прикрыл глаза тяжелыми, дряблыми веками, то ли по-старчески коротко задремав, то ли в задумчивости разглядывая круглые блестящие носы своих добротных старомодных ботинок. И стал похож на большого флегматичного пса. Пауза затянулась. И Госсекретарь решился.

— Сегодня у нас есть горькое и тревожное понимание того, что в ближайшее время во властной команде могут произойти радикальные кадровые перемены. Никого из нас — полагаю — нельзя заподозрить в сугубо личностном, меркантильном стремлении удержаться у власти и сохранить за собой высокие государственные посты. Никого из нас, полагаю… В то же время мы отдаем себе отчет в том, что, начиная системные преобразования, приняли огромный груз ответственности и целый ряд самых серьезных обязательств, выполнение которых — есть требование долга. И чести. Реформы, начатые нами…

Он говорил медленно, растягивая слова более, чем обычно, потому что взвешивал и подбирал каждое — сомневаясь в верности выбора даже в тот момент, кода слово уже срывалось с губ. Оттого окончания фраз интонационно взлетали вверх, будто, ничего не утверждая, Госсекретарь задавал бесконечные вопросы. Никого из нас, полагаю, нельзя заподозрить? Выполнение обязательств есть требование долга? И чести?

— Да уж, чести…

Патриарх, не сдержавшись, усмехнулся — будто бы — про себя. Но бескровные губы слабо дрогнули, сложившись в непонятную гримасу. То ли осуждение. То ли просто — старческая привычка, размышляя, жевать губами. Госсекретарь оборвал фразу на полуслове, притом — не без некоторого облегчения. Он полагал, что сказал уже достаточно, чтобы рассчитывать хотя бы на реплику, слово или даже междометие, из которых можно было бы понять позицию собеседника. Пусть и в самых общих чертах. Пока же он играл втемную. Патриарх наконец заговорил.

— Вряд ли он сейчас пойдет на смену кабинета. Позиции в парламенте не те… Там затевают свои игры.

— Кабинета — нет.

— Да, это он, безусловно, понимает. Но избавиться персонально… От кого?

— Гайдара, Шахрая, вашего покорного слуги. Возможно еще — Федоров и Нечаев.

— Ну, это ненадолго.

— То есть?

— То есть — ожидания либеральных преобразований, причем — радикальных либеральных преобразований — в обществе еще довольно сильны. Реформаторы известны наперечет, поименно. Каждая из названных фигур — едва ли не знаковая.

— Плюс, как известно, коррелируется минусом. А признание — отрицанием, даже гонением…

— То есть противников тоже хватает, — временами и Патриарха забавляла склонность Госсекретаря к сложным вычурным фразам, однако, натешившись вдоволь, он позволял себе не зло и как бы ненароком щелкнуть того по носу, переведя на человеческий русский язык мысль, которую собеседник только что изложил продуманно высоким штилем.

— Врагов. Лютых и беспощадных.

— Ну, а как иначе? Одно без другого в политике не случается. Любовь без ненависти. Друзья без врагов.

— Но сегодня…

— В том-то и дело, что сегодня он, конечно, может совершить какой-то непродуманный шаг. Послушать кого-то, кто уж очень настойчиво шепчет в уши… Да еще в нужный момент, в подходящее время. Известно ведь…

— Известно… не то слово.

— Но ненадолго. Потому что — повторюсь — какие бы там ни наступали подходящие моменты для любителей нашептывать в уши. и что бы такое он в эти моменты ни наворотил, позже все равно поступит сообразно с ожиданиями общества.

— Общество неоднородно.

— Да. Но пока в нем доминируют либеральные силы. Вернее, пока не сошла либеральная волна.

— Волна?

— Именно. Помнишь у Ленина?… Ну конечно, помнишь, ты же научный коммунизм столько лет преподавал. Про декабристов, которые были страшно далеки от народа, но разбудили Герцена.

— Герцен развернул революционную агитацию…

— Вот-вот. Мы и были те самые декабристы, страшно далекие от народа. Но разбудили на сей раз отнюдь не Герцена, а ту самую волну — стихийной народной демократии. Это вроде как большая вода по весне на большой реке. Красиво, страшно. Ломает лед, рокочет, сметает все на пути, разливается широко, мощно. А пройдет день-другой — и нет воды. Грязь, ил, пена, щепки… Случается — мертвечина. А вода — послушная и ласковая, течет себе снова в привычном русле, и будто бы не она давеча неслась лавиной. Вот и стихийный революционный порыв в обществе — как та вода. Пока еще не сошел окончательно, но уже идет на убыль. И он — если вернуться к нашим баранам — это чувствует ничуть не хуже нас с тобой.

— Лучше. Мы знаем. А он — чувствует.

— Ну, вот именно.

— Но вода — если продолжить вашу аналогию — неизбежно сойдет.

— Сойдет. Вот тогда он и сделает новые ставки. На тех людей, которые будут отвечать чаяниям общества. Вернее, тех сил в обществе, которые в тот момент будут доминировать. И проявлять наибольшую активность. И представлять наибольшую угрозу. И он не ошибется, можешь мне поверить.

«И с легкостью отшвырнет от себя декабристов, которые — собственно — на своих плечах вынесли его на гребень той самой волны. Впрочем, это была, безусловно, взаимная потребность. Им необходима была фигура, фигуре — необходима была свита, которая — в конечном итоге — сделала из фигуры короля. И все. Мавры сделали свое дело. Странно, что они до сих пор этого не осознают. Впрочем, похоже, осознают помаленьку. Постигают горькие истины. Потому — вот — и прибежал. И заламывает теперь руки». В мыслях его не было злорадства и торжества старого лиса, наблюдающего, как молодые бойкие сородичи бьются, задыхаясь и костенея, в хитрых капканах, которые он обошел почти без труда. Отстраненное созерцание. И слабое любопытство — что задумал витийствующий визави, о чем — собственно — пришел договариваться? Или — просить? В принципе, он готов был к такому повороту событий, и только слегка ошибся во времени. Но это ничего не меняло принципиально.

— Послушай, мы ведь с тобой старые марксисты…

Узкое лицо госсекретаря окаменело. Круглые черные глаза-буравчики, не мигая, впились в собеседника. Взгляд стал злым и холодным. «Не пялься, не пялься. Не страшно. Подумаешь — оскорбился. Тоже мне, гегельянец. Гигант либеральной мысли. Ленинские-то конспекты небось до сих пор сложены стопочкой на даче, на антресолях. А там все — аккуратненько, красивенько, подчеркнуто красным фломастером, с пометками «NB!» на полях. Чтоб уж совсем по-ленински. Как у Ильича». Госскретарь между тем справился с приступом внезапной злости. Тонкие губы сложились в улыбку, недобрую, но он, кажется, не умел улыбаться иначе.

— Все мы родом… из классиков.

— Вот и я про то же. Про то, вернее, что базис определяет надстройку — и с этим никакие либеральные учения ничего не могут поделать.

— Ну, это вопрос дискуссионный.

— А мы возьмем — и, наплевав на все дискуссии, примем за данность.

— И что же?

— Сойдемся на том, что, рано или поздно, — все придет к этому знаменателю, и люди, вовремя позаботившиеся о надежном базисе, спокойно сформируют адекватную стабильную надстройку. Без всякого шума и ненужных потрясений.

— И кто же эти люди?

— Об этом самое время подумать сейчас, пока не сошла волна. И есть возможность оказать реальную помощь в формировании будущего базиса.

— Ну, этим — собственно — мы занимаемся…

— Я знаю. Потому и просил приехать сегодня…

Разговор наконец вынырнул из опасной, скользкой колеи и свернул на накатанную, хорошо известную дорогу. Госсекретарь с явным облегчением оседлал любимого конька. За глаза его называли «серым кардиналом» нынешней властной команды, и он нисколько не обиделся бы — назови кто в глаза. Потому что был абсолютно уверен в том, что так и есть. Патриарх — по его мнению — был искушен, многоопытен, умен, но изрядно отставал в части современных политических технологий, потому — годился как исполнитель отдельных, пусть и тонких, манипуляций в сложной паутине политической интриги, целостный рисунок которой прямо сейчас, в эти минуты, складывался в голове Государственного секретаря России. Это, безусловно, было так. Впрочем, существовало еще и нечто, о чем Госсекретарь даже не догадывался, но хорошо знал и искусно вплетал в паутину его интриги Патриарх.

2007 ГОД. ГАВАНА

Итак, он знает толк в дайкири. И — много еще в чем. Но об этом — впереди. Сегодня дайкири было актуально, как никогда, потому что мы встречались в «El Floridita». Крошечный бар, затерянный в узких улочках колониального города. Впрочем, «затерянный» — здесь всего лишь метафора, безусловно. Авторская, и не слишком удачная применительно к «El Floridita». Крохотный бар — правда. Народная тропа, однако ж, не позволяет затеряться. Потому как памятники нерукотворные у каждого свои, по мере жизненных предпочтений. У него, Эрнеста Хемингуэя, — маленькие, тесные бары, рассеянные теперь по всему миру. Там всегда полумрак, и воздух пропитан кислым сигарным дымом, и темное дерево барных стоек не спасают уже никакие усердия пожилых барменов, сколько ни трут они полированную поверхность мокрыми тряпками.

Темные круги — отпечатки тысяч влажных стаканов — проступают на лоснящейся поверхности, отполированной тысячами локтей. И мелкие щербины, и глубокие царапины кое-где как следы от шрапнели на лафите старой пушки. На войне как на войне. В баре — как в баре. В парижском Ritz и где-то в Мадриде наверняка. Но более всего здесь — в Гаване. Не верьте, когда вам станут рассказывать про «бар Хемингуэя в Гаване», смело посылайте горе-знатоков к черту. Он жил в Гаване, он пил в Гаване, и, разумеется, он не мог ограничиться одним баром. Не тот город — старая Гавана. Не тому пороку — или искусству? — предавался старик, чтобы тупо напиваться в одном-единственном баре. Здесь были тонкости.

В «El Floridita», к примеру, — исключительно дайкири, двойной дайкири, если быть точным. Потом — «la Badeguita», и там уже совсем другая история. Потому что там был мохито. И снова — тонкости. Не тот нарядный гербарий в аквариуме узкого бокала, что подают теперь во всем мире, полагая, что подают мохито. В его мохито, кроме сахара, лайма, мяты, воды, дробленого льда и, разумеется, светлого рома (упаси вас боже от Gavana Club, ибо Gavana Club — узнаваемая игрушка для туристов, забава на экспорт, наподобие сигар Kohiba. Правильный мохито требует исключительно «Caney». На самом деле «Caney» — это всего лишь многократно воспетый Хемингуэем «Baсardi», но бренд «Baсardi» каким-то образом умыкнули американцы, и то, что пил Хэм на Кубе, называется теперь «Caney». Впрочем, это отнюдь не секрет мохито, а, скорее, — его залог)…так вот, помимо всего означенного, в его мохито всегда присутствовали несколько капель горькой настойки аngostura. Всего несколько капель. Но эти несколько капель решают все.

Потом, ближе к ночи, зыбкий лифт, ржаво поскрипывая, доставлял его на крышу, и там, на террасе открытого ресторана, окутанной горячим дыханием окрестных крыш, остывающих в короткой ночной прохладе, он завершал день, отдавая предпочтение Dry Martini… Впрочем, все это, безусловно, предмет для другой, отдельной истории. Эта — началась в «El Floridita», теплым январским полднем января 2007 года.

Яркое солнце в небесах и прохладный свежий ветер Атлантики дарили этой зимней Гаване редкую в здешних местах благодать солнечной свежей прохлады. Яркой и радостной. В «El Floridita», впрочем, обязательный полумрак. И — шумная, зыбкая, осязаемая теснота. У стойки — разумеется, старой, деревянной, темной, отполированной тысячами локтей, — о которых, собственно, выше — туристы под объективы фотокамер прилаживаются к бронзовому бородатому изваянию, которое предприимчивые хозяева ловко примостили в углу, утверждая, что именно там и было его постоянное место. И бронзовую книжицу зачем-то аккуратно выложили подле, на темной — видавшей всякое, кроме, пожалуй, книг — стойке.

Стоило бы, возможно, увековечить в бронзе хрупкий бокал маргариты. Но что сделано — то сделано, как известно. Бронзовый Хэм обосновался навек в углу у стойки, густо облепленной туристами. Напротив — прямо у входа крохотный оркестрик пожилых усталых мачо бесконечно лабает что-то свое, ритмичное и мелодичное одновременно. Внимание туристов разрывается между бронзовым Хэмом, пожилыми музыкантами, грузным седым барменом и обязательным здешним дайкири. Туристы спешат — фото с классиком, фото с барменом. Жизнерадостно дрыгнуться под ритмичные гитарные переборы, проглотить дайкири, едва не задохнуться, потому что в бокале на две трети — сплошной дробленый лед, и разомлевшая в тепле глотка немедленно отзывается испуганным лихорадочным спазмом. Сглотнуть, перетерпеть. Бежать дальше.

Бармен — грузный, неулыбчивый белый старик. Потомок колонизаторов, чудом избежавший сочных индейских, креольских и африканских примесей в своей голубой испанской крови. Короткий седой бобрик, надменные очки в тонкой золотой оправе. Туристам — туристово, чего бы ни требовал бизнес и искрометное карибское гостеприимство. И дайкири — соответственно. Безусловно правильный дайкири, до меньшего он не опустится даже в самом страшном сне. Но не более. Другое дело — те, кто за столиками в крохотном зале в дальнем — от стойки — углу. Там — ценители и знатоки. Возможно — Хемингуэя, но по большей части — дайкири. К ним, временами, когда вдруг схлынет поток торопливых туристов, он уходит, оставляя свой пост у стойки, пропустить стаканчик-другой, переброситься парой фраз о чем-то, неспешном и, вероятно, совсем не важном. А возможно — напротив — чрезвычайно важном, о чем только и можно узнать именно так, походя, невзначай. В полумраке старого бара, затерянного в узких улочках колониальной Гаваны. Мне повезло. Я — там, за маленьким красным столиком. Время течет незаметно. Час, два, три? Вероятно.

Ранним утром такси забрало меня из Варадеро. Пару часов в дороге, и сразу — сюда, в паутину тонких, изломанных улиц, в «El Floridita». Здесь у меня была назначена новая встреча. С ним. «Моим человеком в Гаване». Впрочем, о нем мы — как прежде — ни слова не скажем сегодня. Как и в прошлый раз. О чем другом — сколько угодно. А о Фиделе, к примеру? Понятно же, что у всех здесь на уме. Хотя и не на устах, конечно.

— В Госдепе сейчас лихорадочно перетрясают кадровый резерв. Листают папку.

— «Папку Мадлен»?

Настает мое время задохнуться ледяным дайкири. И вспомнить пресловутую «парность случаев». Гипотезу спорную, теоретически — бездоказательную совершенно. На практике же — доказанную многократно. Суть ее в том, что некое нетривиальное событие непременно повторяется — на протяжении относительно небольшого отрезка времени. От пустячного — потерянных, к примеру, перчаток (если, конечно, вы не теряете их два раза на дню), которые непременно отзовутся потерянным через пару дней зонтиком.

Встречи с одноклассником, которого не видел много лет, и вслед за ней — очень скоро, неожиданно и тоже случайно свидания с первой учительницей, которая вас — между прочим — с тем самым одноклассником усадила однажды за парту. Первого сентября безумно далекого теперь уже года. До редчайших в мировой практике катаклизмов, которые — в силу все той же загадочной теории — тоже, оказывается, «ходят парой». Теперь она, «парная теория», явилась мне во всей красе. Неожиданно, как, впрочем, ей и полагается. Про «папку Мадлен» рассказали мне совсем недавно в Москве. И про «кадровый резерв Вашингтона». Тема была моя любимая, про «теорию заговора», в которую я — как известно — не верю. Потому — собственно — и зашел разговор. Про заговоры. Происки. И «папку Мадлен». Он слегка морщится. То ли — не жалует Мадлен. То ли — досадует на меня.

— Ну, Мадлен… величина переменная. Было время — была папка Збигнева… И так — по восходящей. До папки — Алана.

— Какого Алана?

— Даллеса.

— А-а-а… — Я изо всех сил старалась скрыть разочарование. — Это из серии «план Даллеса по развалу СССР»? Было еще «секретное приложение к плану Маршалла»? Я знаю автора.

— И я знаю. Но то, что некий известный нам обоим автор написал некий, широко известный документ, вовсе не означает, что некто третий не вынашивал намерений, упомянутых в документе.

— То есть план действительно существовал?

— То есть вы спрашиваете меня, существует ли практика, когда соответствующие структуры одной сверхдержавы пытаются моделировать экономическую, общественно-политическую, социальную и прочие ситуации в другой сверхдержаве сообразно со своими геополитическими интересами? И управлять этими ситуациями, по мере собственных возможностей и в соответствии с практикой, сложившейся в данный момент? — он даже улыбается, настолько идиотским оказался мой вопрос в такой интерпретации.

— Практика, безусловно, существует. Странно было бы другое. Кстати, что значит: «в соответствии со сложившейся практикой»?

— То, что сверхдержавы, как правило, руководствуются не нормами права, а одномоментной практикой решения тех или иных вопросов, сложившейся на основе: а) собственной внутренней ситуации, б) баланса взаимоотношений между ними. Иными словами, что позволяют им внутренние и внешние оппоненты. Была вот когда-то практика — намеревались высадить в почву десяток ракет с ядерными боеголовками, тут, неподалеку, как капусту в собственном огороде. Сегодня сложившаяся практика — это Ирак. Изменится ситуация — сложится другая практика.

— А изменится?

— Всенепременно. Уже меняется. Притом ощутимо. Но я не занимаюсь политическим прогнозированием.

— А политическими воспоминаниями?

— В разумных пределах.

— Тогда — почему именно «план Даллеса» или «план Маршалла»…

— Но разве Даллес и Маршалл не возглавляли в свое время те самые соответствующие структуры?

— Но в той редакции, в которой гуляли эти планы по советским кухням?…

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

www.litlib.net

Читать онлайн книгу «Большая нефть» бесплатно — Страница 1

Елена Толстая

БОЛЬШАЯ НЕФТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Начало ноября шестьдесят седьмого года знаменовалось большими торжествами — пятьдесят лет Октябрьской революции! Дата полыхала на транспарантах, обжигала разум партийных и комсомольских начальников и даже едва не подпалила расцветающую карьеру молодого москвича Дениса Рогова, корреспондента, между прочим, самой «Комсомольской правды». Денис собирался в командировку — и опять же не в ближний край, а туда, где билось сердце пятилетки, в Западную Сибирь. Освещать достижения героических советских нефтяников, которые взяли социалистическое обязательство — дать первую нефть к великому юбилею.

— Задание, сам понимаешь, серьезное, — сказал Денису главный редактор. — Кому попало бы мы не поручили. На тебе — большая ответственность. Ты будешь глазами и ушами миллионов советских людей. Дашь им объективную картину, покажешь всю панораму. И вместе с тем живое, человечное внимание к деталям, к мелочам жизни, которые помогают сделать читателей как бы очевидцами и даже в какой-то мере участниками событий. Об этом тоже не следует забывать… Да ты слушаешь, Денис? Денис!

Денис вздрогнул, оторвался от окна. Сейчас он думал о том, что совсем уже скоро привычный, тесный и обжитой московский пейзаж заменят просторы Западной Сибири с ее мрачными, величественными закатами, с ее бескрайними равнинами… Вообще Сибирь виделась в мыслях Денису преимущественно как бы из окна самолета — и он парит высоко, как сокол, обозревая ту самую «общую панораму», о которой толковал ему главный редактор.

— Я, Сергей Васильевич, если позволите, набросал уже начало, — поведал Денис, вынимая из кармана сложенную бумажку.

— Что это? — слегка нахмурился редактор.

— Литературный зачин… Ну в общем… чтобы не тратить время — там… — Денис чуть покраснел. — Не отвлекаться на пустяки.

Редактор не стал говорить юному корреспонденту, что свободного времени «там» у него будет предостаточно. Хватит на десять «литературных зачинов». Что большую часть срока своей командировки он будет сидеть в вагончике, ожидая, пока у бригадиров и мастеров найдется время на разговоры с приезжим из Москвы. Особенно если там у них аврал.

— Ты, Денис, имей в виду, — сказал редактор, — так, неофициально. Корреспонденты бывают такие, что не вылезают из комитета комсомола. Это, конечно, с одной стороны, правильно. Комитет комсомола — наш главный помощник в деле освещения проблем молодежи. И там, конечно, должны быть в курсе. И ты, сам понимаешь, обязательно сходи и познакомься. Возьми первоначальную информацию, посмотри соцобязательства, узнай имена — к кому потом обратиться. Но не засиживайся. А то, знаешь, бывали случаи… — туча набежала на лицо главного редактора. — Съездит корреспондент на объект и потом рапортует… А газета становится посмешищем. Так вот. Денис, такого быть не должно. Ты меня понимаешь?

— Понимаю, Сергей Васильевич, — покорно сказал Денис.

— Будешь смотреть бытовые условия — а ты обязательно посмотри, и не только там. где тебя поселят, — смотри, в столовке не засиживайся. А то еще бывают такие… любимцы тети Маши.

— Какой еще тети Маши? — ошеломленно спросил Денис.

— Такой… с уполовником, — ответил Сергей Васильевич и пожевал губами, явно припоминая какой-то крайне неприятный случай. — Тоже, приедут на объект и засядут. В столовке. Имей в виду…

Денис пошуршал бумажкой. Ему явно не терпелось прочитать свое творение, и Сергей Васильевич наконец сжалился. Махнул рукой.

— Ну, давай читай. Что там у тебя?

— «Льдом схватило сибирскую землю. Как всегда, в дни годовщины Октябрьской революции пришел на землю первый снежок, низко нависло пасмурное небо. Но ярко горят алые флаги…»

— Стоп! — воскликнул Сергей Васильевич.

Денис поднял лицо от листка и поразился увиденному: по впалым, бледным щекам редактора медленно ползли багровые пятна.

— Ты хоть понимаешь, голова, что ты написал? — тихо спросил Сергей Васильевич.

— Что? — удивился Денис.

Текст, конечно, был не ахти — набор обычных фраз. Денису хотелось подчеркнуть контраст: погода, мол, хмурая, а настроение у советских людей — бодрое и рабочее. Красное на сером, так сказать.

— Ты понимаешь, что за такое нас с тобой могут… — Редактор медленно сжал пальцы в кулак. — Дай сюда!

Он отобрал у Дениса исписанный листок и начал рвать.

— Мы у Октября, как у солнышка, греемся, — приговаривал при этом редактор. — А ты пишешь, что — холодно! Мороз!

— Так ведь это только погода, Сергей Васильевич, она в ноябре всегда… — пробормотал Денис, наблюдая за редактором со смешанным чувством ужаса и насмешки.

— Все равно, — сказал Сергей Васильевич, вытряхнув обрывки в мусорную корзину. — Все равно. При чем тут погода! Нужно видеть дальше. Заглядывать в суть явлений, а не скользить по поверхности. Ну, поезжай в свою Сибирь. Дальше Сибири все равно не пошлют…

* * *

История открытия сибирской нефти насчитывала несколько столетий. Целый ряд исследователей предполагал наличие нефтегазовых богатств в западносибирском крае. Выдающуюся роль в их открытии сыграл основоположник советской нефтяной геологии, академик Иван Михайлович Губкин. В 1932 году им была выдвинута рабочая гипотеза о существовании нефтяных месторождений в районе Западно-Сибирской низменности. Губкин активно добивался развертывания комплексных нефтегеологических исследований в этом районе. Однако на протяжении еще двух десятилетий работы по поиску нефти там не давали ожидаемых результатов.

Поворотным событием, с которого начинается отсчет истории Западно-Сибирской нефтегазоносной провинции, стал произошедший в 1953 году мощный выброс газа на буровой, расположенной недалеко от старинного форпоста освоения русскими Сибири — села Березово. Это событие явилось толчком для проведения крупномасштабных геологоразведочных работ на территории ряда районов Тюменского Севера.

В 1963 году вышло постановление Совета Министров СССР «Об организации подготовительных работ по промышленному освоению открытых нефтяных и газовых месторождений и о дальнейшем развитии геологоразведочных работ в Тюменской области». Началась подготовка пробной эксплуатации разведанных запасов. Сейчас ждали первой нефти на Новотроицком месторождении, неподалеку от маленького сибирского города Междуреченска, жмущегося к великой сибирской реке Оби…

* * *

Корреспонденты сюда уже приезжали. Привозили кинокамеру, снимали материал для хроники. Правда, нефти еще не было — когда снимали хронику, бурили первую скважину, а она оказалась сухой. Но терять оптимизм было рано.

Больше месяца рабочих снедало любопытство: хотелось все-таки увидеть, что там корреспонденты наснимали. Ходили-то они везде, но известное дело — при монтаже «наиболее жуткие рожи» непременно вырежут.

— Вот тебя, Болото, положим, обязательно из хроники изымут, — предрекал молодой рабочий Ваня Листов.

Ваня был человек легкий, веселый, всегда готовый прийти на помощь и вместе с тем цену себе знающий. В бригаде числился на хорошем счету, камней за пазухой не держал и обладал ровно одним недостатком — не мог употреблять водку и спирт. Не из принципа, а по состоянию здоровья. Что-то в Ванином организме имелось такое, что напрочь отвергало целебную жидкость. Во всем прочем — душа-парень.

Потому и Болото, человек, в противоположность Ивану, чрезвычайно тяжелый и сумрачный, на выходку Листова никак не отреагировал, только хмыкнул с сомнением. Очень может статься, что и вырежут.

И столовку небось только краешком покажут. А в балковый поселок вообще даже не совались с камерой. Условия жизни тяжелые, что и говорить. Вот когда будут достижения, когда вырастут новые дома, построят больницу, дом культуры — вот тогда и будет что показать стране.

И точно, ни столовки, ни поселка не показали — только работы на нефтяной вышке и улыбающиеся физиономии. Болото, между прочим, из хроники не исчез. Ваня Листов уже успел позабыть свое легкомысленное предсказание, но Василий Болото — не из тех, кто забывает. Глядел на себя из темного зальчика культбудки, вздыхал и даже вроде как улыбался. Страна должна знать своих героев. Даже если эти герои плохо выбриты и мало похожи на красивого ковбоя из того фильма, у которого были оборваны последние пять минут — так и не узнали, чем кончилось, это еще в прошлом месяце привозили крутить.

К празднованию Великого Октября и кинохронику, и новые плакаты наглядной агитации, и ящик свежей литературы, в том числе художественной, привез парторг — Макар Степанович Дорошин.

Первый секретарь партийной организации Каменногорского нефтегазового управления был человеком на первый взгляд хлипковатым и не производил внушительного впечатления: невысокий, щуплый, с жидкими волосами неопределенного цвета и быстрой, как будто немного виноватой улыбкой. Однако эта незаметная внешность была ох как обманчива: на протяжении многих лет Макар Степанович успешно стоял между московским партийным начальством и неуживчивыми, сложными личностями, которым доверено было новое месторождение. В первую очередь это касалось начальника Каменногорского управления — Григория Александровича Бурова. Вот уж где требовался, так сказать, буфер, так это в отношениях между Буровым и высшим руководством.

Буров, конечно, не просто так занимал свой высокий пост. Дело знал, на работе горел, происхождение имел подходящее — пролетарское. Прошел весь трудовой путь: от рабочего до руководителя управления. И с высшим руководством разговаривать не боялся, при случае мог и высказаться прямо и нелицеприятно. Мнение свое всегда отстаивал бескомпромиссно. Вот тут-то и требовался талант дипломата Дорошина… и желательно так, чтобы Буров знал далеко не все детали.

Потому как имеются на белом свете герои, которые всегда на виду, вроде Бурова, — и есть у этих героев незримые помощники, всегда готовые вовремя сказать нужное слово, подписать нужную бумагу, остановить говорунов… В общем, дел довольно, и все сплошь мелкие, незаметные глазу. Что ж, без Дорошина как-то еще справился бы Буров… Впрочем, сам Дорошин над этим практически не задумывался. У каждого, как говорится, собственный фронт работ.

ИЗ ДНЕВНИКА ДЕНИСА РОГОВА

Обнинск, аэропорт. Жду самолета. Обещали «Ан» к середине дня, но, кажется, ночевать придется здесь. Хорошо рюкзак мягкий, положить под голову. Всякая ерунда от скуки в голову лезет. Сижу в аэропорту, гляжу на пустую взлетную полосу за окном. Стекло такое толстое, что кажется, будто снаружи совсем тоскливо, хотя, если выйти из дверей, — вовсе не так: бодро подмораживает и где-то ужасно далеко — солнце.

Солнце здесь не как в Москве, оно и суровее и действительно дальше. Его не пригласишь на чай из самовара, как Маяковский. И человек здесь как будто меньше, а земля — плоская, с кляксами болот в кучерявой бороде лесов.

Вспоминаю сейчас Степку Самарина, старого приятеля. Вместе учились в Литературном институте. Самарин смешной, на Филиппка похож. Мы его так сначала и называли — «Филиппок», а потом надоело. У него всегда шея из воротников торчала как у жирафа. «Это, — говорит, — потому что я для ношения галстуков неприспособленный. Уж прямо и не знаю, как потом в президиумах заседать буду».

Я думал, он шутит, а он взял и ушел из института. Прямо посреди учебного года.

(Прошлась уборщица. Поглядела на меня с жалостью. Молчит пока. Ночью аэропорт закрывается — интересно, есть ли здесь гостиница или надо просить, чтобы мне дали в зале переночевать?)

Мы с Самариным виделись в последний раз у входа в институт. Он стоял и, вытягивая шею, глядел на тяжелую дверь. Тут как раз девушки вышли, две или три, они всегда стайками ходят, как птички. В этом году мода красивая, от девчонок просто глаз не отвести. Я чисто из эстетических соображений на них любуюсь, как на цветы, и они это, конечно, подозревают, потому и хихикают. Самарин — другое дело, он влюбчивый, как какой-нибудь «лишний человек» у Тургенева. И краснеет смешно.

Стоит, стало быть, Степан Самарин, глядит на девушек и краснеет, краснеет.

— Чего, — говорю, — Степушка, ты такой розовый?

— А, — говорит он. — Денис. А я, представляешь, из института ушел.

— И я ушел, — говорю, — потому что занятия на сегодня закончились. Хочу до завтра успеть одну книжку дочитать…

— Нет, — говорит он, — я совсем ушел. Навечно. Вот гляжу на эту дверь…

(Он на дверь глядел! В жизни бы не поверил, что Самарин тех девчонок пропустил!)

— Гляжу на дверь, — с силой и выражением продолжал Самарин, — и вспоминаю, с каким чувством ее впервые открывал. Каждую секундочку помню. Как потянул на себя, как радовался, что она, такая тяжелая, мне поддается… Вот бы, думаю, и учеба мне с такой же легкостью давалась.

— Да ты что, Степан! — говорю. — Что у тебя с головой? Мать с таким трудом тебя в этот институт запихала…

Мама у Степушки, правда, замечательная. Красивая и молодая — прямо не как мать, а как сестра. Она в министерстве работает, но дома держится очень просто и Степкиных друзей любит. Готовить, правда, не умеет, торт и печенье к чаю у нее всегда покупные. Но это как раз закономерно. Бабушка моя всегда говорит: «У женщины или руки красивые, или обеды отменные». Отец ей возражал: «Вы, мамаша, совершенно от жизни отставшая. Современные условия освобождают женщину-труженицу от домашнего рабства». А бабка свое гнула: «Нет, мол, что в вашей хваленой кулинарии покупается — всё не то, есть невозможно. Надо обязательно готовить домашнее…» В принципе, я с бабкой согласен. Но Алина Станиславовна — совершенно особенная женщина. Ее просто невозможно представить на кухне, в фартуке, чтобы она капусту шинковала или в духовку какой-нибудь пирог сажала. Прямо признаюсь: не была бы она Степкина мать, я бы, наверное, влюбился и страдал. Как типичный тургеневский барышень.

Я как Алину Станиславовну помянул, Степка сразу сделался свекольного цвета.

— Ты про маму вопрос и не затрагивай, мне еще с ней разговор иметь. Но учти, Денис, решение мое окончательное и твердое.

— Ты о чем вообще, Степан, говоришь? У тебя, наверное, температура.

Он только рукой махнул и засмеялся. За что люблю Степку — не злится он никогда.

— Нет, никакой температуры нет Напротив, я все холодно обдумал. Литературный институт — это моя ошибка молодости, а настоящее мое призвание — геология.

Тут я и упал, фигурально выражаясь.

— Геология? Ты в своем уме? Какая еще геология? Это же целая наука, тут учиться надо, химию, между прочим, сдавать…

— Что ты кудахчешь, как замдекана? Это потом надо химию и все остальное сдавать, а сначала можно и так, в разнорабочих, чтобы воздуху нанюхаться и к ремеслу притереться, — сказал Степан. — Мне даже по ночам снятся тайга и степи и я с геологическим молотком. Хожу и камни обстукиваю на предмет полезных ископаемых. В общем, собираюсь ехать туда, где вершится сейчас история страны — в Западную Сибирь.

— Ты же писателем хотел быть.

— Вот и буду писать — письма из Сибири, — сказал Степан. — Длинные и подробные. А ты еще гордиться мной будешь. И вот здесь, — он показал на дверь Литературного института, — повесят мой портрет.

— Ага, — сказал я. — Гвоздями прибьют.

— Ты скептик, — заявил Степан на прощание, — а скептикам очень трудно живется.

— Даже самому закоренелому оптимисту трудно представить себе, чтобы портрет выдающегося геолога висел на входной двери Литературного института, — заметил я.

— Не притворяйся, будто ты меня не понял, — ничуть не смутился Степан. — Будешь еще статьи про меня писать.

— Из Сибири, — добавил я.

— А что? Из Сибири! — сказал Степан.

И вот я на своем первом задании… Лечу в Сибирь. Кто знает? Быть может, встречу и Степана. Вот она, литературная практика. Молодой очеркист в газете. «Писатель обязан быть на передовой, набираться опыта, а журналистика — первая помощница… Сколько наших замечательных советских писателей начинали с очерков, с коротких заметок в газетах…» — сказал мне наш замдекана, отправляя на практику.

А когда я приходил вчера попрощаться — мол, уезжаю на первое ответственное задание, — он пожал мне руку и вдруг спросил:

— А ты, Денис, не боишься, что Север не отпустит?

Я его тогда не понял, только посмеялся в ответ.

А сейчас, кажется, начинаю понимать, что он имел в виду. Впрочем, выводы делать еще рано. Сначала нужно дождаться самолета и наконец долететь до цели…

* * *

Диктор торжественно читал, пока по сморщенному экрану бежали знакомые пейзажи, закончившиеся нефтяной вышкой:

«Вся страна знает нефтяной Азербайджан, колоссальные запасы черного золота Татарии, однако это не идет ни в какое сравнение с месторождениями Западной Сибири… Чтобы представить себе величие трудового подвига советских нефтяников, надо увидеть эти места и людей, которые пришли их осваивать. Как в дни Магнитки и Днепростроя, вся страна помогала сибирякам в их схватке с суровой природой. — Диктор как будто вздохнул и как бы с прищуром продолжил: — Сейчас на Западе кое-где говорят: „Русским, конечно, повезло, но справятся ли?“ — Он выдержал паузу и уверенно, резко отрубил: — Да, справимся! Бригада бурового мастера Андрея Векавищева обещает первой рапортовать о добыче нефти крупнейшего в Западной Сибири Новотроицкого месторождения. Ударно трудятся нефтяники передовой бригады Векавищева. Они уверены: первая нефть на новом месторождении будет добыта в самое ближайшее время. Им это по силам: ведь еще недавно представить себе было невозможно…»

В этот патетический момент на экране замелькали бессвязные геометрические фигуры, черные и белые, а затем мертвенный лунный свет проектора озарил лица сидящих в первом ряду.

— Егор, чего там у тебя? — крикнули из темного зала.

— Обрыв, вот чего, — пробурчал киномеханик. — Да я быстренько, Андрей Иванович…

Для склеивания пленки у него под рукой имелось все необходимое — планшетка с особым зажимом и клей, и даже спичка, чтобы клей намазывать. Но до конца хроники оставалось совсем немного, и большинство зрителей решили не дожидаться окончания длительной процедуры. Тем более что Егор начал с того, что намертво приклеил к пленке собственные пальцы.

— А ну тебя! — махнул рукой буровой мастер Андрей Иванович Векавищев. — Сто лет тут будешь возиться. Идем, Макар Степанович, это надолго.

Дорошин поднялся с табурета.

— Ладно, пойдем. Тем более самое главное уже показали.

— Что? — с подозрением прищурился Векавищев.

— Тебя — вот что! — засмеялся Дорошин. — Остальное — так, прилагательное.

— А я, значит, существительное, — сказал Векавищев. — А Буров у нас, получается, тогда кто? Глагол?

Они вышли наружу Под сапогами захрустела подмерзшая сырая глина. Напротив культбудки стояла грузовая машина и перед ней на перевернутых ящиках, накрытых газетой, — пачки книг. Две девушки зябко пританцовывали рядом, ветер дергал их шелковые цветные платочки.

Векавищев покосился на них и сразу отвел глаза. Не то чтобы они его смущали, но… И посоветоваться, в общем, не с кем — мужики сразу смеяться начнут и такого насоветуют. Нет уж, лучше не надо.

Векавищев про себя знал, что он — мужчина не слишком, что называется, видный. Обыкновенное русское лицо, нос картошкой, русая масть, ничего выдающегося. Вот Буров — это да, это красавец-мужчина. Когда Галина Бурова для супруга своего в «Военторге» прорезиненный плащ покупала, она, говорят, пришла и прямо так и сказала: «Дайте мне, — говорит, — плащ». Там спрашивают, мол, какой размер. Она отвечает: «Мне для буровика, понимаете?» А продавщица, баба, видать, опытная, и не такого наслушалась, Галину и спрашивает: «У вас, — спрашивает, — какой буровик, двухстворчатый или трехстворчатый?»

Ну так про Андрея Ивановича Векавищева и не скажешь. Не двухстворчатый он и тем более не трехстворчатый. Одинарный, «ухватиться не за что», как выражается комендант Дора Семеновна. Бороду вот отпустил хемингуэевскую, как на той фотокарточке писателя, что стоит в библиотеке на полке с зарубежной литературой. Крупной вязки свитер под горло и эта самая героическая борода, которая, как считают, помогает рыбу ловить и охотиться на африканского льва.

Ну так вот, о библиотеке. Почему, интересно, работают в библиотеках всегда молодые привлекательные женщины со сложной судьбой? Взять эту Машу. Тридцати еще нет, самое большее — лет двадцать пять. Хорошенькая — как киноартистка. Темные волосы в косе, брови — атлас, а улыбка грустная. Приехала в Сибирь за мужем, а муж… Вон курит за углом и в Машину сторону не глядит так старательно, что даже неловко делается. Ну и правильно, в общем, что они разошлись, не пара он такой девушке. А она молодец. Даже виду не показывает.

Только вот Андрея Ивановича зачем-то смущать взялась. Встретится с ним глазами, вспыхнет — отведет взор, а потом опять украдкой на него поглядывает. Нет, Машенька. Поищи-ка себе кого-нибудь более подходящего. Помоложе, поуживчивей. Без разных там вредных привычек. Вроде привычки переезжать с места на место в поисках — где потруднее.

Дорошин в своих ботинках бодро хрустел по смерзшейся дороге. Парторг еще не отошел от разговоров с начальством.

— Доволен, Андрей? Хроникой-то?

— Так а что? — рассеянно ответил Векавищев. — Конечно доволен, молодец, что привез.

— А ты ведь не верил, что привезу.

— Не верил?

— Нет.

— Не помню…

— Андрей, — помолчав, снова заговорил Дорошин, — ты это, знаешь… Начальство торопит. Первая нефть — вот как нужна! Позарез! — Он неловко чикнул себя ладонью по горлу.

Векавищев криво пожал плечами. Одними просьбами да заклинаниями нефти не добудешь. Если нефть есть, она пойдет. Если нет нефти — все бесполезно.

Они подошли к вагончику бурового мастера, где Дорошин оставил несколько свертков, прежде чем идти смотреть кино в будку. Сейчас он вытащил эти свертки, предъявил.

— Гляди лучше, Андрей, привез тебе новую наглядную агитацию.

Андрей Иванович поглядел. Красивая агитация. Буквы красные и белые, картинки в три краски нарисованы.

— Ну ты прямо как Николашка во время Первой мировой, — брякнул Андрей Иванович. — Знамена на передовую шлешь!..

Дорошин аж в лице переменился. Схватил Векавищева за рукав, притянул к себе, зашептал сквозь зубы:

— Да ты чего? Ты чего, Андрей? Ты соображаешь? Будь на моем месте сейчас Михеев, уже завтра донос ушел бы… — Он потыкал указательным пальцем в небо. — На самый верх!..

Векавищев с доброй насмешкой смотрел на парторга. Всем хорош Макар Степанович, но перестраховщик — таких еще поискать! А все потому, что не может забыть времен, когда начинал на партийной работе. И времена-то, между прочим, не такие уж далекие. Тогда за неосторожное слово можно было уехать очень далеко и очень надолго… Впрочем, даже Дорошин постепенно оттаивает. Но очень постепенно.

— Ну при чем тут Николашка, знамена? — с мягкой укоризной повторил Макар Степанович. — Тебе, может быть, голые стены в бытовке нравятся? Бери да благодари.

— Я благодарю, благодарю, Макар, но от твоих плакатов нефть все равно не появится. Ты-то хоть понимаешь, что добыча нефти — не производство спичек и карандашей? И мне техника нужна, техника!.. Стройматериалы!.. А не плакаты твои!.. Дай сюда!

Он непоследовательно выхватил у Дорошина листы, скатал их в трубку.

— Давно бы так, — сказал Макар Степанович, тревожно следя за старым другом. Не нравилось парторгу, как глядит Векавищев. Как будто червяк его точит. И никому про этого червяка знать не следует.

Вот, положим, Ваня Листов — счастливый человек. Приказали ему: надо бурить! Идет и бурит. И твердо верит, что нефть пойдет. Почему? Потому что так сказали старшие товарищи.

А Векавищев — сомневается. Самым тайным, самым дальним уголком души, куда никому ходу нет. От самого себя скрывает.

Если и вторая скважина окажется сухая…

— Добился ты, Макар, своего, — с досадой бросил Векавищев.

— А чего я добился? — удивленно развел руками Макар Степанович.

— Того. Испортил настроение в праздник.

— Кто, я? — потрясенно переспросил Дорошин.

— А кто? — в упор уставился на него Векавищев. — «Первая нефть вот так нужна!» — Он постучал себя по горлу ребром ладони с такой силой, что поперхнулся и закашлялся. — Ну тебя совсем! Ты зачем сюда приехал? Праздничный концерт проводить? Вот иди и проводи!

С этими словами он скрылся в бытовке.

Дорошин читал Векавищева как книгу и даже обижаться не стал. Понимал: у мастера очень неспокойно на сердце.

Ладно. Перекипит. На концерт все равно придет. Артисты приехали — аж из областной филармонии.

Несколько часов тряслись на грузовике, потом грелись чаем с бутербродами, а самый главный, который у них за руководителя, — и чем покрепче. Скоро выступать начнут. По слухам, солистка там одна есть, Марченко, — женщина нечеловеческой красоты. Дорошин видел их всех, включая и «нечеловечески прекрасную» Марченко, одетыми в ватники и закутанными в платки, поэтому сказать что-то положительное на сей счет пока что не мог.

Он направился к библиотекаршам.

Смуглая красавица Маша встретила его ясной, спокойной улыбкой. А вторая — ее помощница, Вера Царева — так и завертелась перед ним, точно балованная дочка.

— Ой, здрасьте, Макар Степаныч. Может, книжечку возьмете?

Глазами так и стреляет. Смешная. У этой все незатейливо: закончила школу, живет в Междуреченске с братом Глебом и младшей сестренкой (родители не то померли, не то сидят давно и прочно). Год после школы Вера болталась без всякого толку, торжественно грозилась поступать в Сельхозакадемию, даже уезжала вроде бы документы подавать, но потом вернулась и ни про какую Сельхозакадемию больше не заговаривала. Пробовала работать в продуктовом магазине, да быстро уволилась без объяснения причин. Глеб ходил потом, улаживал какие-то дела и бил морду одному местному парню, который в том же магазине временно трудился в качестве грузчика.

Маша, постарше, поспокойней, поопытней, взяла Веру под свое крыло. Работа в библиотеке тихая, хотя и пыльная. В смысле — пыли много. Сиднем сидеть и ждать, пока буровики сами собой потянутся к знаниям, естественно, было не по-комсомольски, поэтому Маша с Верой организовывали выезды на буровые, прямо в бригады. Предлагали новинки советской литературы, вели разъяснительную работу насчет классического наследия. «Что ты в школе читал — про то забудь, — убедительным тоном ворковала Вера, всучивая суровому буровику растрепанного Шекспира. — Ты новыми глазами на это погляди. Я сама как перечитала про Печорина — ой, что со мной было!.. Прямо полночи не спала, все думала. В школе-то мы совсем глупые были».

Светловолосая круглолицая Вера, смешливая и общительная, как нарочно, оттеняла Машу, строгую, немного «сердитую».

Сейчас обе уже продрогли на ветру, но с боевого поста упорно не уходили. Маша вела учет взятых книг в особом блокноте.

— Возьмите Дюма, вам понравится, — донеслось до Макара Степановича.

Дорошин похлопал себя по бокам, согреваясь. Все-таки в городском плаще холодновато.

— Так, девчонки, собирайтесь. Артисты приехали.

И, улыбнувшись каждой по отдельности, пошел дальше. Записав номер последнего читательского билета, Маша начала складывать книги в машину. Вера подала ей очередную пачку и вдруг кивнула на угол бытовки:

— Не, Маша, ты только глянь… Бывший-то даже не косится в твою сторону.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

www.litlib.net


Смотрите также