Текст книги "Нефть". Роман нефть марины юденич


Нефть. Автор - Юденич Марина. Содержание - Коротко о главном

— Так и вышло, я дал тогда себе много обещаний и выполнил почти все, одно из них было — ты помнишь, Конди? — изменить тон Вашингтона и вернуть в Белый дом дух чести и достоинства.

— Да. Я помню, конечно.

— Что ж, который сейчас час в Москве?

— Полночь.

— Прекрасное время для выполнения обещаний.

Он снял трубку, но прежде чем дать распоряжение телефонистке — задал еще один вопрос госсекретарю.

— Ты ведь знаешь русский язык, Конди?

— В рамках академического.

— Думаю, этого будет достаточно. Скажи мне, как будет по-русски «поздравляю»?

Он неожиданно подмигнул все еще стоящей в дверях Кондолизе:

— Сейчас — сама понимаешь — наступает такое время: все — всех поздравляют. Хорошее время, ты не находишь?

28 августа 2007

Москва

Список использованной литературы

1. Т. МакКарти «Война в эпоху невидимых машин».

2. З. Бжезинский «Выбор. Мировое господство или глобальное лидерство».

3. З. Бжезинский «Великая шахматная доска».

4. З. Бжезинский «Второй шанс».

5. З. Бжезинский. «Глобализация».

6. М. Олбрайт «Госпожа госсекретарь».

7. М. Олбрайт «Могущество и всемогущий: Бог и религия в американской внешней политике».

8. Е. Гайдар «Нефтяное проклятие».

9. В. Крючков «Доклад 17 июня 1991 года на закрытом заседании Верховного Совета СССР «О планах ЦРУ по приобретению агентуры влияния среди советских граждан».

10. О. Доброчеев «Пятая Россия».

11. Д. Ергин «Добыча».

12. Материалы из открытых источников: периодической печати, информационных и аналитических интернет-сайтов.

Коротко о главном

Марина Юденич — писательница, юрист, психолог, политтехнолог. Окончила Московскую государственную юридическую академию и Сорбонну. Вела авторские программы на радио («Молодежный канал», радиостанция «Юность») и телевидении («Центр», «100 °C», «Nota bene», «Москва — Кремль», «Из первых рук» — на Первом канале). В 1994–1995 годах — заместитель начальника Информационного управления Администрации Президента РФ, в 1995-1996-м — руководитель пресс-службы Президента РФ Б.Н. Ельцина. Автор 13 романов, написанных в жанре психологического детектива с элементами мистики.

Ты носишь историческую фамилию. Насколько это для тебя важно? Это гордость или ответственность?

Буду откровенна. Поначалу — был лишь удачный маркетинговый ход. Я закончила — как думала — политическую карьеру, отучилась в Сорбонне и поняла, что психологией заниматься не стану. Было некое перепутье, которое психологи называют кризисом середины возраста. Тогда — и совершенно случайно, но это совсем отдельная история, — я начала писать детективные романы с элементами мистики. Издаваться под прежней фамилией — Марина Некрасова — мне не хотелось, по той простой причине, что в узком мире политики, политтехнологии и околополитической журналистики это имя было хорошо известно. От меня ждали бы мемуаров (тогда вообще было модно писать мемуары), и сколько бы ни написано было предисловий о том, что это всего лишь детективная беллетристика, между строк все равно бы выискивали — и находили! — узнаваемые события и персонажи. Был выбор: девичья фамилия, фамилия мужа или бабушкина девичья фамилия. Вот она-то была Юденич. Муж, который в ту пору был и моим издателем, — остановился на последней. Его мотивация, полагаю, ясна. Я согласилась, во-первых, потому, что хотелось начать жизнь и профессию — с чистого листа. Во-вторых, потому что любовью и тягой к литературе, истории, особым не казенно-патриотическим отношением к России, безусловно, была обязана именно бабушке — Нине Дмитриевне Юденич, которая — собственно — и воспитывала меня в детстве. Ее отец, Дмитрий Павлович Юденич, приходился генералу двоюродным братом. Родство, как видишь, весьма далекое. Кроме того, бабушка умерла в 1971 году, во времена, когда рассказывать о такой родословной было не слишком принято, да и я была еще слишком мала, чтобы задавать вопросы. Словом, о Юденичах я знала мало. И только потом, много позже — пришло осознание, какую огромную ответственность я взвалила на плечи, взяв бабушкину фамилию. Именно ответственность за имя, которое в истории России по сей день воспринимается неоднозначно. За память о человеке, умершем в изгнании, одиноким (Н.Н. Юденич с супругой были бездетны), не понятым ни Родиной, ни единомышленниками, — до конца жизни он отказывался принимать участие в белом движении за рубежом и не состоял ни в каких белоэмигрантских организациях. Что же до гордости — то ее нет. Не вижу причины гордиться чужими подвигами, даже если человек, их свершивший, находится с тобой в некоем далеком родстве.

Ты проявила себя во многих профессиях — юрист, психолог, политтехнолог, журналист, писатель. Кем ты считаешь себя в первую очередь?

Безусловно, на первом месте — и с большим отрывом — политтехнология. Представь, я начала заниматься этой профессией, когда в российской политической жизни такого слова, не говоря уже о роде занятий, не было вообще. И я по сей день хорошо помню, как в прямом эфире «Молодежного канала» его впервые озвучил, а вероятно — и придумал мой тогдашний коллега, один из первых российских политтехнологов Григорий Казанков. На второе место, наверное, следует определить журналистику. Потому что, во-первых, именно она привела меня в политтехнологию, а во-вторых, потому что, так или иначе, я не прекращаю заниматься этим ремеслом на протяжении всей сознательной творческой жизни.

Потом — возможно — следует говорить о писательстве. Потому что это занятие снова увлекает меня сегодня — вполне можешь расценивать это как некое мое сегодняшнее ноу-хау — я все более предметно рассматриваю литературу (разумеется, не всю, а ту, которой предполагаю заниматься) как составляющую часть политтехнологии, способную решать самые глубинные и рассчитанные на отдаленные перспективы политтехнологические задачи.

«Нефть» — это книга о политике? Это некий «фантастический репортаж» или какое-то послание?

Безусловно, о политике. Но поскольку я полностью (да, да!) разделяю Марксов тезис о базисе, который определяет надстройку, то эта политика самым тесным образом увязана и основательно зависит от экономических процессов. Основой же мировой экономики сегодня, безусловно, являются углеводороды. Та самая нефть, просто нефть, за обладание которой идет страшная, порой очевидная — под аккомпанемент оружейной канонады, порой тайная, невидимая миру борьба. Потому — никаких фантазий и уж тем более никаких посланий. Скорее уж — творчески переработанный репортаж, мое собственное видение того, какими были и какими являются вехи этой борьбы. И на краю какой пропасти — экономической, во-первых, но и политической, во-вторых, — оказалась Россия как страна, обладающая огромными запасами нефти и газа, на рубеже веков.

Считаешь ли ты себя «человеком политическим»? Без чего ты легче могла бы обойтись — без политики или без литературы?

Безусловно, политическим. А зачем обходиться? Существует политическая литература. И — как я уже сказала выше — я отчетливо вижу сегодня возможность участия литературы в политтехнологических процессах. Речь идет, как ты понимаешь, не о написании листовок и памфлетов.

В 90- х ты была в политической «стратосфере». Что для тебя важнее всего в этом опыте? О чем жалеешь и чем гордишься?

Осознание того, что в политике нет ничего невозможного. Жалею о том, что порой не проявляла должной настойчивости и даже упрямства. Горжусь тем, что собственными руками — строила новую Россию. Вернее — расчищала площадку для ее грядущего строительства.

Ты наблюдала вблизи Ельцина и его «ближних людей». Что ты о них думаешь?

Покидая Администрацию Президента в 1996 году, я дала себе слово не писать мемуаров и не давать оценок своим тогдашним коллегам и руководителям. Здесь все очень просто. Политика — командная игра. Играя в команде, ты не высказывал претензий, даже если считал капитана недальновидным, вратаря — дебилом, а центрфорварда — слабаком. Стало быть, ничего подобного ты не имеешь права делать, покинув команду. Впрочем, прототипы многих из тех, с кем мне довелось работать, «оживают» на страницах моего романа, но уже как литературные персонажи.

www.booklot.ru

Читать онлайн книгу Нефть - Марина Юденич бесплатно. 2-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Назад к карточке книги

«А вот нечего было разводить политесы по поводу доверия и заслуг, мил человек. Нет потому что ни того, ни другого. Да и откуда бы взяться? Теперь будешь ходить вокруг да около, потому что начал за здравие, а говорить-то собрался за упокой. Оно и боязно. Ну, как я отсюда – да прямиком к Нему. Не веришь. Боишься. Ну да, деваться-то тебе все равно некуда… Обождем».

Патриарх и впрямь – будто бы – приготовился к долгому ожиданию. Прикрыл глаза тяжелыми, дряблыми веками, то ли по-старчески коротко задремав, то ли в задумчивости разглядывая круглые блестящие носы своих добротных старомодных ботинок. И стал похож на большого флегматичного пса. Пауза затянулась. И Госсекретарь решился.

– Сегодня у нас есть горькое и тревожное понимание того, что в ближайшее время во властной команде могут произойти радикальные кадровые перемены. Никого из нас – полагаю – нельзя заподозрить в сугубо личностном, меркантильном стремлении удержаться у власти и сохранить за собой высокие государственные посты. Никого из нас, полагаю… В то же время мы отдаем себе отчет в том, что, начиная системные преобразования, приняли огромный груз ответственности и целый ряд самых серьезных обязательств, выполнение которых – есть требование долга. И чести. Реформы, начатые нами…

Он говорил медленно, растягивая слова более, чем обычно, потому что взвешивал и подбирал каждое – сомневаясь в верности выбора даже в тот момент, кода слово уже срывалось с губ. Оттого окончания фраз интонационно взлетали вверх, будто, ничего не утверждая, Госсекретарь задавал бесконечные вопросы. Никого из нас, полагаю, нельзя заподозрить? Выполнение обязательств есть требование долга? И чести?

– Да уж, чести…

Патриарх, не сдержавшись, усмехнулся – будто бы – про себя. Но бескровные губы слабо дрогнули, сложившись в непонятную гримасу. То ли осуждение. То ли просто – старческая привычка, размышляя, жевать губами. Госсекретарь оборвал фразу на полуслове, притом – не без некоторого облегчения. Он полагал, что сказал уже достаточно, чтобы рассчитывать хотя бы на реплику, слово или даже междометие, из которых можно было бы понять позицию собеседника. Пусть и в самых общих чертах. Пока же он играл втемную. Патриарх наконец заговорил.

– Вряд ли он сейчас пойдет на смену кабинета. Позиции в парламенте не те… Там затевают свои игры.

– Кабинета – нет.

– Да, это он, безусловно, понимает. Но избавиться персонально… От кого?

– Гайдара, Шахрая, вашего покорного слуги. Возможно еще – Федоров и Нечаев.

– Ну, это ненадолго.

– То есть?

– То есть – ожидания либеральных преобразований, причем – радикальных либеральных преобразований – в обществе еще довольно сильны. Реформаторы известны наперечет, поименно. Каждая из названных фигур – едва ли не знаковая.

– Плюс, как известно, коррелируется минусом. А признание – отрицанием, даже гонением…

– То есть противников тоже хватает, – временами и Патриарха забавляла склонность Госсекретаря к сложным вычурным фразам, однако, натешившись вдоволь, он позволял себе не зло и как бы ненароком щелкнуть того по носу, переведя на человеческий русский язык мысль, которую собеседник только что изложил продуманно высоким штилем.

– Врагов. Лютых и беспощадных.

– Ну, а как иначе? Одно без другого в политике не случается. Любовь без ненависти. Друзья без врагов.

– Но сегодня…

– В том-то и дело, что сегодня он, конечно, может совершить какой-то непродуманный шаг. Послушать кого-то, кто уж очень настойчиво шепчет в уши… Да еще в нужный момент, в подходящее время. Известно ведь…

– Известно… не то слово.

– Но ненадолго. Потому что – повторюсь – какие бы там ни наступали подходящие моменты для любителей нашептывать в уши. и что бы такое он в эти моменты ни наворотил, позже все равно поступит сообразно с ожиданиями общества.

– Общество неоднородно.

– Да. Но пока в нем доминируют либеральные силы. Вернее, пока не сошла либеральная волна.

– Волна?

– Именно. Помнишь у Ленина?… Ну конечно, помнишь, ты же научный коммунизм столько лет преподавал. Про декабристов, которые были страшно далеки от народа, но разбудили Герцена.

– Герцен развернул революционную агитацию…

– Вот-вот. Мы и были те самые декабристы, страшно далекие от народа. Но разбудили на сей раз отнюдь не Герцена, а ту самую волну – стихийной народной демократии. Это вроде как большая вода по весне на большой реке. Красиво, страшно. Ломает лед, рокочет, сметает все на пути, разливается широко, мощно. А пройдет день-другой – и нет воды. Грязь, ил, пена, щепки… Случается – мертвечина. А вода – послушная и ласковая, течет себе снова в привычном русле, и будто бы не она давеча неслась лавиной. Вот и стихийный революционный порыв в обществе – как та вода. Пока еще не сошел окончательно, но уже идет на убыль. И он – если вернуться к нашим баранам – это чувствует ничуть не хуже нас с тобой.

– Лучше. Мы знаем. А он – чувствует.

– Ну, вот именно.

– Но вода – если продолжить вашу аналогию – неизбежно сойдет.

– Сойдет. Вот тогда он и сделает новые ставки. На тех людей, которые будут отвечать чаяниям общества. Вернее, тех сил в обществе, которые в тот момент будут доминировать. И проявлять наибольшую активность. И представлять наибольшую угрозу. И он не ошибется, можешь мне поверить.

«И с легкостью отшвырнет от себя декабристов, которые – собственно – на своих плечах вынесли его на гребень той самой волны. Впрочем, это была, безусловно, взаимная потребность. Им необходима была фигура, фигуре – необходима была свита, которая – в конечном итоге – сделала из фигуры короля. И все. Мавры сделали свое дело. Странно, что они до сих пор этого не осознают. Впрочем, похоже, осознают помаленьку. Постигают горькие истины. Потому – вот – и прибежал. И заламывает теперь руки». В мыслях его не было злорадства и торжества старого лиса, наблюдающего, как молодые бойкие сородичи бьются, задыхаясь и костенея, в хитрых капканах, которые он обошел почти без труда. Отстраненное созерцание. И слабое любопытство – что задумал витийствующий визави, о чем – собственно – пришел договариваться? Или – просить? В принципе, он готов был к такому повороту событий, и только слегка ошибся во времени. Но это ничего не меняло принципиально.

– Послушай, мы ведь с тобой старые марксисты…

Узкое лицо госсекретаря окаменело. Круглые черные глаза-буравчики, не мигая, впились в собеседника. Взгляд стал злым и холодным. «Не пялься, не пялься. Не страшно. Подумаешь – оскорбился. Тоже мне, гегельянец. Гигант либеральной мысли. Ленинские-то конспекты небось до сих пор сложены стопочкой на даче, на антресолях. А там все – аккуратненько, красивенько, подчеркнуто красным фломастером, с пометками «NB!» на полях. Чтоб уж совсем по-ленински. Как у Ильича». Госскретарь между тем справился с приступом внезапной злости. Тонкие губы сложились в улыбку, недобрую, но он, кажется, не умел улыбаться иначе.

– Все мы родом… из классиков.

– Вот и я про то же. Про то, вернее, что базис определяет надстройку – и с этим никакие либеральные учения ничего не могут поделать.

– Ну, это вопрос дискуссионный.

– А мы возьмем – и, наплевав на все дискуссии, примем за данность.

– И что же?

– Сойдемся на том, что, рано или поздно, – все придет к этому знаменателю, и люди, вовремя позаботившиеся о надежном базисе, спокойно сформируют адекватную стабильную надстройку. Без всякого шума и ненужных потрясений.

– И кто же эти люди?

– Об этом самое время подумать сейчас, пока не сошла волна. И есть возможность оказать реальную помощь в формировании будущего базиса.

– Ну, этим – собственно – мы занимаемся…

– Я знаю. Потому и просил приехать сегодня…

Разговор наконец вынырнул из опасной, скользкой колеи и свернул на накатанную, хорошо известную дорогу. Госсекретарь с явным облегчением оседлал любимого конька. За глаза его называли «серым кардиналом» нынешней властной команды, и он нисколько не обиделся бы – назови кто в глаза. Потому что был абсолютно уверен в том, что так и есть. Патриарх – по его мнению – был искушен, многоопытен, умен, но изрядно отставал в части современных политических технологий, потому – годился как исполнитель отдельных, пусть и тонких, манипуляций в сложной паутине политической интриги, целостный рисунок которой прямо сейчас, в эти минуты, складывался в голове Государственного секретаря России. Это, безусловно, было так. Впрочем, существовало еще и нечто, о чем Госсекретарь даже не догадывался, но хорошо знал и искусно вплетал в паутину его интриги Патриарх.

2007 ГОД. ГАВАНА

Итак, он знает толк в дайкири. И – много еще в чем. Но об этом – впереди. Сегодня дайкири было актуально, как никогда, потому что мы встречались в «El Floridita». Крошечный бар, затерянный в узких улочках колониального города. Впрочем, «затерянный» – здесь всего лишь метафора, безусловно. Авторская, и не слишком удачная применительно к «El Floridita». Крохотный бар – правда. Народная тропа, однако ж, не позволяет затеряться. Потому как памятники нерукотворные у каждого свои, по мере жизненных предпочтений. У него, Эрнеста Хемингуэя, – маленькие, тесные бары, рассеянные теперь по всему миру. Там всегда полумрак, и воздух пропитан кислым сигарным дымом, и темное дерево барных стоек не спасают уже никакие усердия пожилых барменов, сколько ни трут они полированную поверхность мокрыми тряпками.

Темные круги – отпечатки тысяч влажных стаканов – проступают на лоснящейся поверхности, отполированной тысячами локтей. И мелкие щербины, и глубокие царапины кое-где как следы от шрапнели на лафите старой пушки. На войне как на войне. В баре – как в баре. В парижском Ritz и где-то в Мадриде наверняка. Но более всего здесь – в Гаване. Не верьте, когда вам станут рассказывать про «бар Хемингуэя в Гаване», смело посылайте горе-знатоков к черту. Он жил в Гаване, он пил в Гаване, и, разумеется, он не мог ограничиться одним баром. Не тот город – старая Гавана. Не тому пороку – или искусству? – предавался старик, чтобы тупо напиваться в одном-единственном баре. Здесь были тонкости.

В «El Floridita», к примеру, – исключительно дайкири, двойной дайкири, если быть точным. Потом – «la Badeguita», и там уже совсем другая история. Потому что там был мохито. И снова – тонкости. Не тот нарядный гербарий в аквариуме узкого бокала, что подают теперь во всем мире, полагая, что подают мохито. В его мохито, кроме сахара, лайма, мяты, воды, дробленого льда и, разумеется, светлого рома (упаси вас боже от Gavana Club, ибо Gavana Club – узнаваемая игрушка для туристов, забава на экспорт, наподобие сигар Kohiba. Правильный мохито требует исключительно «Caney». На самом деле «Caney» – это всего лишь многократно воспетый Хемингуэем «Baсardi», но бренд «Baсardi» каким-то образом умыкнули американцы, и то, что пил Хэм на Кубе, называется теперь «Caney». Впрочем, это отнюдь не секрет мохито, а, скорее, – его залог)…так вот, помимо всего означенного, в его мохито всегда присутствовали несколько капель горькой настойки аngostura. Всего несколько капель. Но эти несколько капель решают все.

Потом, ближе к ночи, зыбкий лифт, ржаво поскрипывая, доставлял его на крышу, и там, на террасе открытого ресторана, окутанной горячим дыханием окрестных крыш, остывающих в короткой ночной прохладе, он завершал день, отдавая предпочтение Dry Martini… Впрочем, все это, безусловно, предмет для другой, отдельной истории. Эта – началась в «El Floridita», теплым январским полднем января 2007 года.

Яркое солнце в небесах и прохладный свежий ветер Атлантики дарили этой зимней Гаване редкую в здешних местах благодать солнечной свежей прохлады. Яркой и радостной. В «El Floridita», впрочем, обязательный полумрак. И – шумная, зыбкая, осязаемая теснота. У стойки – разумеется, старой, деревянной, темной, отполированной тысячами локтей, – о которых, собственно, выше – туристы под объективы фотокамер прилаживаются к бронзовому бородатому изваянию, которое предприимчивые хозяева ловко примостили в углу, утверждая, что именно там и было его постоянное место. И бронзовую книжицу зачем-то аккуратно выложили подле, на темной – видавшей всякое, кроме, пожалуй, книг – стойке.

Стоило бы, возможно, увековечить в бронзе хрупкий бокал маргариты. Но что сделано – то сделано, как известно. Бронзовый Хэм обосновался навек в углу у стойки, густо облепленной туристами. Напротив – прямо у входа крохотный оркестрик пожилых усталых мачо бесконечно лабает что-то свое, ритмичное и мелодичное одновременно. Внимание туристов разрывается между бронзовым Хэмом, пожилыми музыкантами, грузным седым барменом и обязательным здешним дайкири. Туристы спешат – фото с классиком, фото с барменом. Жизнерадостно дрыгнуться под ритмичные гитарные переборы, проглотить дайкири, едва не задохнуться, потому что в бокале на две трети – сплошной дробленый лед, и разомлевшая в тепле глотка немедленно отзывается испуганным лихорадочным спазмом. Сглотнуть, перетерпеть. Бежать дальше.

Бармен – грузный, неулыбчивый белый старик. Потомок колонизаторов, чудом избежавший сочных индейских, креольских и африканских примесей в своей голубой испанской крови. Короткий седой бобрик, надменные очки в тонкой золотой оправе. Туристам – туристово, чего бы ни требовал бизнес и искрометное карибское гостеприимство. И дайкири – соответственно. Безусловно правильный дайкири, до меньшего он не опустится даже в самом страшном сне. Но не более. Другое дело – те, кто за столиками в крохотном зале в дальнем – от стойки – углу. Там – ценители и знатоки. Возможно – Хемингуэя, но по большей части – дайкири. К ним, временами, когда вдруг схлынет поток торопливых туристов, он уходит, оставляя свой пост у стойки, пропустить стаканчик-другой, переброситься парой фраз о чем-то, неспешном и, вероятно, совсем не важном. А возможно – напротив – чрезвычайно важном, о чем только и можно узнать именно так, походя, невзначай. В полумраке старого бара, затерянного в узких улочках колониальной Гаваны. Мне повезло. Я – там, за маленьким красным столиком. Время течет незаметно. Час, два, три? Вероятно.

Ранним утром такси забрало меня из Варадеро. Пару часов в дороге, и сразу – сюда, в паутину тонких, изломанных улиц, в «El Floridita». Здесь у меня была назначена новая встреча. С ним. «Моим человеком в Гаване». Впрочем, о нем мы – как прежде – ни слова не скажем сегодня. Как и в прошлый раз. О чем другом – сколько угодно. А о Фиделе, к примеру? Понятно же, что у всех здесь на уме. Хотя и не на устах, конечно.

– В Госдепе сейчас лихорадочно перетрясают кадровый резерв. Листают папку.

– «Папку Мадлен»?

Настает мое время задохнуться ледяным дайкири. И вспомнить пресловутую «парность случаев». Гипотезу спорную, теоретически – бездоказательную совершенно. На практике же – доказанную многократно. Суть ее в том, что некое нетривиальное событие непременно повторяется – на протяжении относительно небольшого отрезка времени. От пустячного – потерянных, к примеру, перчаток (если, конечно, вы не теряете их два раза на дню), которые непременно отзовутся потерянным через пару дней зонтиком.

Встречи с одноклассником, которого не видел много лет, и вслед за ней – очень скоро, неожиданно и тоже случайно свидания с первой учительницей, которая вас – между прочим – с тем самым одноклассником усадила однажды за парту. Первого сентября безумно далекого теперь уже года. До редчайших в мировой практике катаклизмов, которые – в силу все той же загадочной теории – тоже, оказывается, «ходят парой». Теперь она, «парная теория», явилась мне во всей красе. Неожиданно, как, впрочем, ей и полагается. Про «папку Мадлен» рассказали мне совсем недавно в Москве. И про «кадровый резерв Вашингтона». Тема была моя любимая, про «теорию заговора», в которую я – как известно – не верю. Потому – собственно – и зашел разговор. Про заговоры. Происки. И «папку Мадлен». Он слегка морщится. То ли – не жалует Мадлен. То ли – досадует на меня.

– Ну, Мадлен… величина переменная. Было время – была папка Збигнева… И так – по восходящей. До папки – Алана.

– Какого Алана?

– Даллеса.

– А-а-а… – Я изо всех сил старалась скрыть разочарование. – Это из серии «план Даллеса по развалу СССР»? Было еще «секретное приложение к плану Маршалла»? Я знаю автора.

– И я знаю. Но то, что некий известный нам обоим автор написал некий, широко известный документ, вовсе не означает, что некто третий не вынашивал намерений, упомянутых в документе.

– То есть план действительно существовал?

– То есть вы спрашиваете меня, существует ли практика, когда соответствующие структуры одной сверхдержавы пытаются моделировать экономическую, общественно-политическую, социальную и прочие ситуации в другой сверхдержаве сообразно со своими геополитическими интересами? И управлять этими ситуациями, по мере собственных возможностей и в соответствии с практикой, сложившейся в данный момент? – он даже улыбается, настолько идиотским оказался мой вопрос в такой интерпретации.

– Практика, безусловно, существует. Странно было бы другое. Кстати, что значит: «в соответствии со сложившейся практикой»?

– То, что сверхдержавы, как правило, руководствуются не нормами права, а одномоментной практикой решения тех или иных вопросов, сложившейся на основе: а) собственной внутренней ситуации, б) баланса взаимоотношений между ними. Иными словами, что позволяют им внутренние и внешние оппоненты. Была вот когда-то практика – намеревались высадить в почву десяток ракет с ядерными боеголовками, тут, неподалеку, как капусту в собственном огороде. Сегодня сложившаяся практика – это Ирак. Изменится ситуация – сложится другая практика.

– А изменится?

– Всенепременно. Уже меняется. Притом ощутимо. Но я не занимаюсь политическим прогнозированием.

– А политическими воспоминаниями?

– В разумных пределах.

– Тогда – почему именно «план Даллеса» или «план Маршалла»…

– Но разве Даллес и Маршалл не возглавляли в свое время те самые соответствующие структуры?

– Но в той редакции, в которой гуляли эти планы по советским кухням?…

– А эта редакция – не технический ли вопрос из области внутренней контрпропаганды? И пропаганды. Это, кстати, уже ваша епархия. Вам ли не знать?

У него своеобразная манера вести полемику. Не спорить, но повторять мысль оппонента в своей – безупречно корректной – интерпретации, и вежливо уточнять: так ли? Согласен ли? Оппонент вынужден соглашаться. И – следом – опровергать самого себя.

– Но «папка Мадлен», или Збигнева, или кого-то там еще… как мне про нее рассказали, это «кадровый резерв Вашингтона» – грубо говоря, список лиц, которых Госдеп намерен привести к власти в России? И – во всем мире. И, собственно, приводил на протяжении всей истории?

– Ну, грубо говоря, можно сказать и так. Это, кстати, и будет примером внутренней редакции.

– А не грубо?

– Не претендуя на академизм формулировки, я бы сказал, это условное определение некой планомерной аналитической и методической работы по определению лиц, наиболее соответствующих представлению администрации об идеальном российском истэблишменте. В идеале – правящем. Разумеется, с точки зрения ее, администрации США, интересов.

– А потом?

– Потом – столь же планомерная работа с этим истэблишментом. «Образовательная, воспитательная», как говорили в вашем любимом комсомоле. И все формы протекционизма, разумеется, как составляющая этой работы.

– Сейчас вы произнесете сакраментальное «агенты влияния»…

– Может, и произнесу. Но прежде – давайте определимся, что есть «агент влияния», чтобы не заплутать в дебрях необщих понятий.

– Ну, это классика.

– И все же.

– Высокопоставленный чиновник или вообще человек, занимающий высокое положение в обществе, принадлежащий к элитам. Лидер мнений, если говорить языком современных технологий – тоже.

– Приблизительно так. А дальше?

– Что дальше?

– Что должно произойти с этим человеком, чтобы он оказался агентом влияния?

– Его должны завербовать, разумеется. Как – не мне вам рассказывать.

– И не надо. Впрочем, некоторую осведомленность вы все же проявили, потому что выдали почти классическое «нашенское» определение.

– ???

– Методология. В этой части наша и американская отличаются существенно. Вербовка – была нашим обязательным условием. Завербованный и обученный агент, занимающий высокое положение в обществе и способный целенаправленно оказывать негласное влияние на идеологию, политику, развитие отдельных событий, действия населения или определенной группы… Как-то так. Или очень похоже. По учебнику.

– По какому такому учебнику?

– Не ерничайте. По нашему учебнику. Американцы пошли другим путем. Не сразу, в конце 70-х. Возникло тройственное понятие «единомышленников, союзников и помощников США» и стало методологическим триумвиратом, треугольником в основании пирамиды. Вербовку как инструмент приобщения строители этой пирамиды использовали значительно реже. Применительно к «помощникам», и далеко не всегда. Сместились акценты деятельности. Приобщение – потом. Отбор – отнюдь не естественный, разумеется – сначала. Мы, кстати, не взяли на вооружение отнюдь не потому, что метода была плоха. Или – мы дураки. Ни то, ни другое. Вы, кстати, должны бы уже догадаться – почему.

– Психология?

– Умница. У нас, в начале 70-х – все еще «продажная буржуазная девка». Ну, или что-то похожее. Не слишком желательное, не шибко надежное. Там – настоящий прорыв. В спецслужбах – золотой век личностной и социальной аналитики. Агента не обязательно стало ломать через колено, приманивать девками, пугать компроматом. Хотя и этого никто не отменял. И не отменил поныне. Продуктивнее, однако, и во сто крат надежнее в узком социуме вычленить потенциального единомышленника. Дальше – техника. Опять же – по вашей части.

– Этот агент-единомышленник, выходит, по-вашему, какое-то слепое орудие шпионского производства?

– Не выходит. В какой-то момент оно прозревает. Потому что после отсева вступает в действие сложная система формирования и продвижения. Здесь – на каком-то этапе, кстати, возможна уже та самая вербовка, о которой вы так бодро отрапортовали вначале. Но можно обойтись и без нее. Конклюдентная форма сделки. Знаете ведь, что это такое?

– Помню. Из гражданского права. Молчаливое согласие.

– Именно. Молчаливое. С одной стороны – гранты без счету, издание грошовых книжонок за приличные гонорары, публичные лекции, для десятка скучающих первокурсников в заштатном провинциальном университете – по ставке гарвардской профессуры. Политическая поддержка. Любезный вашему сердцу PR. Ну, и так далее, и тому подобное, от дешевых квартирок в Париже до бесплатных перелетов первым классом. А сладкий мед будто бы «международного признания», а трепетное – «правозащитник»? Все как из рога изобилия. И совершенно понятно – что взамен. Хотя напрямую – об этом, возможно, не сказано ни слова. И он почти не лукавит, когда яростно опровергает обвинения в продажности.

– И даже почти уверен в этом, потому что есть такая штука – психологическая защита.

– Ну, эти тонкости по вашей части. Впрочем, вероятно.

– И все эти персонажи – в «папке Мадлен»?

– Это была бы не папка. А «воз Мадлен» и «маленькая тележка Кондолизы» – в придачу. Нет, разумеется, в папке госсекретаря – не так много персонажей. Те, кто потенциально, по оценке аналитиков Госдепа, могут занять ключевые посты. Человек десять-пятнадцать. Фактология. Подробности биографии, о которых, возможно, не догадывается сам фигурант. Медицина и генетика. Психолингвистика. Глубокая аналитика. Бесконечно занимательное чтиво, похлеще любого романа, уж поверьте. Остальные – сообразно ранжиру, в папках Луизы, Джона, Фредерика. И Розалинды. Впрочем, если говорить символически, то все это вместе, в целом, безусловно «папка Мадлен».

– Кстати, почему все еще Мадлен?

– Хороший вопрос. Я тоже думал об этом. «Папка Зби» очень быстро стала «папкой Мадлен». А малышку Конди отчего-то еще не увековечили в этом шпионском фольклоре.

– И – отчего же?

– На мой взгляд, тут возможны два варианта. Первый – по части «трепетной любви» к России Мадлен в разы превзошла всех предшественников. И Кондолизе до нее недалеко.

– Почему, кстати?

– Потому что в душе госпожа Мадлен Олбрайт остается Марией Яной Корбель. Еврейской девочкой из Праги, вынужденной бежать, спасаясь от коммунистического нашествия. И бедствовать, и долго скитаться по свету. И проглотить не одну краюху горького эмигрантского хлеба, прежде чем почувствовать гражданкой своей страны. Изжить комплекс эмигранта. Но не комплекс «ребенка Варшавского договора». Это – штука чрезвычайно живучая, нестерпимая и порой мучительная. Наподобие неизлечимой невротической экземы. Только – душевной. Ей в той или иной степени подвержены все выходцы из стран-участниц.

– Но разве это не общее, постколониальное? Со своей спецификой, разумеется.

– Слишком «специфической спецификой», чтобы равнять в общем, постколониальном ряду. Не станем теперь рассуждать, чего больше принесло советское военное и послевоенное присутствие востоку Европы – зла или добра. Тема бесконечна, как спор о примате яйца над курицей. И наоборот. Очевидно, что к общей нелюбви жителей колониальных окраин к гражданам метрополии ощутимо примешивается и едва ли не превалирует горькая обида просвещенных детей цивилизованной Европы, вынужденных сносить иго азиатов-варваров. Ужасно. Унизительно. Нестерпимо. Прививается на генетическом уровне, как штамм вечной ненависти. И вечного стремления взять реванш. Особенно – если позволяют возможности. Одна-единственная, но фатальная деталь породила немало проблем во взаимоотношениях США с Союзом, а позже – Россией. У руля американской внешней политики долгие годы находились «дети Варшавского договора». Бжезинский, Маски, Олбрайт…

– И тем не менее, «папка Мадлен»?

– Ну, это уже сугубо личное. А вернее – личностное. Не случись мюнхенских соглашений и советского вторжения в Чехословакию, отец госпожи Мадлен – дипломат Йозеф Корбель имел все шансы стать министром иностранных дел в правительстве Бенеша-Массарика. Имел, правда, и шанс отправиться в печь Бухенвальда или Дахау – но это не оставило в сознании дочери столь глубокого следа. Что, впрочем, объяснимо и понятно. Людям свойственно сокрушаться об упущенной выгоде. Столь же свойственно им стремление забывать о трагедиях, которых удалось счастливо избежать. И потом – только, чур, не сердитесь и не обижайтесь. Старик Зби – мужчина. Мадлен – со всей своей железной логикой и хваткой, все равно – женщина. Одинокая женщина, которая принесла на алтарь своей политической борьбы – очень многое. Даже счастье доживать жизнь с любимым человеком. Кстати, ее «особое отношение к России» с годами становится заметно ярче и сильнее. Как это у классика? «Я знал одной лишь думы власть. Одну, но пламенную страсть. Она, как червь, во мне жила…» И – что-то там нехорошее сделала с душой.

– А второй вариант?

– Второй более связан со временем, нежели с личностью во времени. Иными словами, Мадлен Олбрайт пришла во внешнюю политику США в годы, чрезвычайно урожайные для «папки Мадлен» Я бы сказал, годы невиданного прежде урожая. Распад Союза – имею в виду не только события августа 91-го, но годы так называемой «перестройки» – и постсоветская лихорадка открыли миру многие уникальные персонажи. Армии «единомышленников, союзников и помощников» прибыло настолько, что в Госдепе перестало хватать бюджета. Правда-правда, я читал одну любопытную записку в Сенат за подписью Мадлен. Впрочем, это уже совсем не обязательные детали.

– А у нас?

– Что – у нас?

– Совсем нет папки?

– Отчего же это – совсем?

– И на случай… Фиделя?

– Кстати, о Фиделе… Лет тридцать назад он весьма творчески переработал мохито. На свой лад. Хотите попробовать?

Я уже поняла. Когда он не хочет отвечать на вопрос, просто берет его – этот неудобный вопрос – и изящно переносит в другую плоскость. Кстати, о Фиделе… И его фирменном мохито. Две чайных ложки сахарного песка.

1992 ГОД. ВАШИНГТОН, БЕЛЫЙ ДОМ

Охранник у западных ворот Белого дома изучал его права уже несколько минут, скрупулезно сверяя данные с каким-то своими записями в толстом блокноте в водонепроницаемой обложке. И сам, похоже, испытывал некоторую неловкость.

– Простите сэр. Мы еще недостаточно изучили новый персонал.

– Все в порядке. Впереди у нас целых четыре года для лучшего знакомства.

– Надеюсь, что восемь. Я голосую за демократов.

– Ничего не имею против, приятель.

Стоял ноябрь. Прошло чуть больше недели после выборов. Люди Клинтона только-только подтягивались в Белый дом, готовясь принимать дела. На стенах еще висели фотографии Буша и Квейла. В подвальном этаже, где размещалось большинство сотрудников Совета национальной безопасности, царил беспорядок. Распахнутые дверца шкафов, выдвинутые ящики, на столах – картонные коробки, набитые доверху папками, книгами, фотографиями в рамках и без. Личные вещи. Неприятная процедура. Щекотливая и несколько оскорбительная, в сущности, несмотря на принципиальную готовность повторять ее каждые четыре года. Ничего не поделаешь. К тому же республиканцев никто не тревожил целых восемь лет. Теперь пришло их время.

Следовало бы радоваться, но он испытывал скорее волнение, смешанное с некоторой тревогой. Стив Гарднер – по собственному глубокому убеждению – был нелюдимой библиотечной крысой, книжным червем, бледным и едва ли не бестелесным обитателем виртуального мира, чокнутым аналитиком, ценившим больше всего тишину и возможность «шевелить мозгами» в полном одиночестве. Собственно, это «шевеление мозгами» и было его основной работой, заказчиком которой выступало правительство США, а вернее – Совет национальной безопасности. Смысл этой работы, в принципе, укладывался в сухое определение «системного политического анализа». И этим – в сущности – можно было бы сказать все и не сказать ничего о том, чем занимался Стив Гарднер на службе у правительства США.

Иногда он чувствовал себя сценаристом и даже подумывал о том, что, будь его фантазия чуть более буйной и цветистой, он вполне мог работать на Голливуд. И возможно, успешнее, чем многие признанные мэтры сценарного дела, по крайней мере, в самые захватывающие моменты самых лихо закрученных фильмов он часто ловил себя на мысли о том, что гораздо логичнее и разумнее было бы развернуть сюжет в прямо противоположную сторону. Но быстро осознавал, что в этом случае история получилась бы совсем не такой захватывающей, как на экране.

Иными словами, его фантазия – на которую, безусловно, грех было жаловаться – была фантазией совершенно особого толка, функцией сознания, явно и очевидно зависимой, а вернее – производной от холодной рассудочной деятельности, в свою очередь подчиненной непреложным законам формальной логики.

Назад к карточке книги "Нефть"

itexts.net

Читать онлайн книгу Нефть - Марина Юденич бесплатно. 13-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Назад к карточке книги

– Меня персонально интересует проведение решения… Только ты погоди, не перебивай, хотя тебе покажется странным. Я хочу, чтобы Дума приняла решение, всколыхнувшее если не страну, то ее политический истеблишмент. Мне нужна драка. И активизация тех сил, которые призывают к отмене выборов.

– Зачем?

– Чтобы окончательно понять, кто где.

– В качестве эксперимента, стало быть?

– Можно сказать и так.

– А если провалится твой эксперимент? И «ястребы» не просто укрепят свои позиции, но и получат поддержку Думы?

– И пусть.

– Мне нужен ясный расклад сил. А развернуть ситуацию в обратную сторону – надеюсь – сумеют те, на кого я рассчитываю.

– Темнишь, Стив.

– Темню. Но даю тебе слово, как только ситуация разрешится, ты будешь первым, кто узнает, для чего мне потребовалась эта заварушка. И вообще…

– Что – вообще?

– Ну, вообще…

Стив не закончил фразы, но Лемех отчетливо расслышал безмолвный финал – и вообще, будешь первым. И почти обрадовался. Значит, вчерашний разговор с Лизой записали и поняли правильно. Это было его послание, закамуфлированное под пространные рассуждения с женой о сущности российской власти. И похоже, они поняли его правильно. Теперь следовало не оплошать. Речь, конечно, идет не о том, чтобы сверить силы и понять их расстановку. Зачем-то ему нужна эта короткая смута. И он уверен, что сумеет ее погасить. От него – Лемеха – сейчас ждут идеи, которая смогла бы эту смуту породить. Для начала в Думе. Он думал несколько минут, машинально наворачивая на вилку остывшие спагетти, которые были и вправду вкусны, но огромную глубокую тарелку он не потянул.

– У тебя есть некоторое время. Скажем, недели две.

– Нет. Я, кажется, уже знаю. Вот что. Представь, существует группа психов, которая давно уже пытается законодательно отменить Постановление о денонсации Договора об образовании СССР. То самое, что признавало беловежские соглашения. Стив расхохотался.

– Обратно в СССР? Но это невозможно.

– Теоретически, посредством множества процедур – представь себе – возможно. Теоретически, разумеется. Практически этого не произойдет никогда. Но если Дума вдруг проголосует… Или хотя бы поставит на голосование. Нет, проголосует. Они идиоты, конечно, но понимают, что ничего не произойдет, так – очередное сотрясение воздуха, но ведь и очередная возможность напомнить о себе. И какая! Проголосуют. Вот тебе и заваруха.

– И ты за это берешься?

– Считай, что мы договорились, старик. Когда? Как скоро ты хочешь это шоу? В середине марта, к примеру?

– Полагаю, что – да.

Стив, перегнулся через стол, протягивая Лемеху руку.

– Значит, ты человек договоренностей?

– Надеюсь, у тебя будет случай в этом убедиться…

Стив ушел первым, и это были никакие не шпионские игры, его еще ждали люди, разговор с которыми должен был состояться именно сегодня. Лемех – вдобавок – жил по соседству. В любимом своем лондонском отеле The Dorchester. Не дожидаясь кэба и даже отмахнувшись от проезжавшей мимо пустой машины с желтым огоньком, призывно притормозившей рядом, Стив с удовольствием вдыхал влажную прохладу лондонской ночи. Надо сказать, что Лемех нравился ему больше и больше, даже той, вчерашней истерикой, которую якобы закатил жене по непонятному поводу. Это был красивый и тонкий мэсседж. А Стив любил красивую и тонкую работу. Но сейчас он думал не о Лемехе, и встреча была посвящена вовсе не ему.

«Любопытно – спросил себя Стив, натягивая на самые глаза темную вязаную шапочку, – какую именно папку я сейчас отрабатываю из своего досье?» Понятно, что «Выборы и Россия». А дальше? «Дискредитация силовиков». Это верно. Но лишь отчасти. Ибо сама по себе дискредитация ничего не даст – на смену одним придут другие. Новый игрок в либеральном лагере – и только он – может радикально изменить ситуацию. И я сейчас играю на него. И пора бы уже согласовать это с Мадлен. А уж потом – немедленно – завести соответствующую папку. И разумеется, я знаю, как она будет называться.

Несмотря на быстрый шаг, он озяб до костей и призывно выбросил руку, хотя улица и была совершенно пуста. Ему повезло – желтый огонек свободного кэба медленно проплыл в темноте и замер рядом.

2007 ГОД. ГАВАНА

– Мы ведь еще не были во дворце президента Батисты?

– Нет.

– Самое время посетить.

– Почему – теперь?

– Потому что мы часами ведем разговоры о власти, – не замечали? А мне, между прочим, грустно. Раньше, беседуя с красивыми женщинами, я находил другие темы.

– Мне кажется, вы лукавите сейчас немного – вам и самому интересно говорить об этом. Иначе я не вытащила бы из вас и слова.

– Да. Как это замечательно говорят в России – есть немного. Но не будем спорить. Как бы там ни было, наши разговоры о власти уже перетекают из плоскости сугубо практической в некие мировоззренческие дебри, потому взглянуть на дворец Батисты будет в самый раз. И не переживайте, потом я, разумеется, накормлю вас очень приличной жареной свининой с черными бобами. Есть тут неподалеку тихое вкусное местечко.

– Вы всерьез полагаете, что у меня – гастрономический тур? Он негромко смеется.

– Нет, но есть надо и в промежутках между рассуждениями о высокой политике. В обратном случае в голову лезут разные революционные мысли.

Президентский дворец в самом центре Гаваны похож снаружи на все президентские дворцы, по крайней мере, на юге. Светлый камень стен, огромные проемы окон, помпезная лестница и колоннада. Здесь все так же. И не так. Потому что внутри – дворец пуст. Здесь все осталось как в день бегства Батисты. Даром, что зовется теперь музеем революции. Viva, Fidel, никаких побитых молью знамен и барельефов вождей, их же простреленных шинелей, революционных декретов в рамках под стеклом и табельного оружия в подсвеченных витринах. Ничего. Огромные пустые залы, с мраморными колоннами, лепниной и потемневшими зеркалами в резных рамах, с которых еще не до конца осыпалась торжественная позолота. Пусто. Гулко. И – совершенно очевидно без всяких агитационных слов – те, кто обитали здесь прежде, повержены, бежали в ужасе и спешке. В доме их гуляют теперь сквозняки и редкие туристы. Никто ничего не разрушил. Никто не поселился. Никто ничего не изменил. На протяжении сорока семи лет. Высшая форма революционного презрения?

– Возможно. Или уважение к поверженному противнику.

– Представляю пустой Зимний. Или Кремль. Невозможно.

– У нас иная традиция. Во-первых, народ должен видеть царя и знать, где он обитает. Неважно, каким путем пришел он к трону, пришел – значит, победил. Победил – значит, царь.

– Сакральность власти?

– Да. В России чрезвычайно сильна, – как нигде в мире – даже в самых закостенелых монархиях.

– Так, может, монархия действительно единственная подходящая нам форма правления? Есть же такие голоса.

– Глупые голоса. Сакральность не передается по наследству, чтобы там ни писали историки и теологи. Ощущение божественной печати избранного – которое, собственно, и порождает чувство сакральности – возникает не вдруг. И познается не вдруг. Равно как и его отсутствие. Вот что страшно. Иногда ведь видится – вон идет былинный богатырь, земля дрожит, булава на плече – трепещите враги, радуйся благодарный народ, вот оно, счастье, а богатырь походит-походит по окрестности, да и отложит булаву в сторону – нет, дескать, не желаю воевать ни с какими врагами. Несите-ка мне лучше какой-нибудь оброк или дань. Или кормите на худой конец, но так, чтобы от пуза. Знаете, меня спросили однажды: какими качествами должен обладать сегодня лидер государства? Я ответил: и сегодня, и вчера, и всегда – непопулярными. Собеседник высказал крайнее изумление. Объясняю. Небольшой личный и огромный исторический опыт позволяет мне заключить, что, когда речь заходит о личных качествах «руководителей высокого ранга», проще говоря, тех, в чьих руках судьбы государств и народов, следует учитывать некий любопытный феномен. Я называю его несколько фривольно – перевертышем. И вот что имею в виду.

Личные качества, которые в обыденной жизни украшают обычного человека, приносят ему любовь, уважение окружающих и добрую память после того, как покинет сей праведный муж этот мир, в случае, когда речь идет о властителе, оборачиваются, как правило, большими неприятностями и даже катастрофами для народа, управлять которым он имеет несчастье. Вернее, впрочем, будет сказать, что это народ имеет несчастье обрести такого правителя. И наоборот. Свойства натуры, в обычной жизни осуждаемые и порицаемые, для особы правящей оказываются не только полезны, но и необходимы. Теперь пример. Только один, но весьма показательный. Из российской истории, не слишком близкой – чтобы не вызывать нездоровое брожение умов, но и не слишком далекой, чтобы полностью стереться в умах просвещенных потомков.

Последний русский император, государь Николай Александрович, был человек – в общечеловеческом понимании – в высшей степени добродетельный и милый. Он страстно обожал свою семью и готов был на все, дабы не расстроить жену и не перечить старшим родственникам. Он был мягок, интеллигентен, обходителен и тактичен. Он боялся крови и ненавидел войну. Пишу все это без малейшей иронии и испытывая глубокое уважение к несчастному императору.

Чем обернулись души его прекрасные порывы для России, знают все. За противоположным примером далеко ходить не надо. Батюшка Н.А., государь Александр Александрович был совсем иным человеком. Современники отмечали его грубость, упрямство, жесткость, граничащую с жестокостью. Он писал на министерских отчетах «Какая же ты свинья!» и заявил свитскому офицеру, рискнувшему напомнить, что посланник какого-то европейского двора дожидается уже несколько часов: «Когда русский царь ловит рыбу, Европа может подождать». Он, безусловно, любил семью и имел друзей, но когда речь заходила об интересах государства, был категоричен: «У России только два союзника: армия и флот». Перечень его «грехов» – возьмись я перечислять их здесь предметно – займет несколько страниц. Но годы его правления обернулись для страны благом. Замешанный на нигилизме и анархии, кровавый русский террор, бушевавший до прихода Александра III к власти, оказался сведен до минимума. По темпам развития (8-11 процентов) Россия вышла в мировые лидеры. Потенциал страны удвоился, был сформирован костяк крупной индустрии. Венцом финансово-экономической стратегии стал переход в конце XIX века к устойчивой национальной валюте – золотому рублю. При нем Россия ни разу не воевала, тон российской дипломатии отличался спокойной твердостью. «Он, – писал об Александре III Витте, – умел внушить за границей уверенность в том, что. никогда, ни в коем случае не поступится честью и достоинством вверенной ему Богом России…» И все. Впрочем, в российской и мировой истории таких примеров великое множество. Но этот – пример отца и сына на русском престоле – отчего-то мне ближе. И показательнее. И последнее. Сказанное, а вернее, написанное Александром III перед смертью: «Помни – у России нет друзей. Нашей огромности боятся».

– Ну, это почти идеально подходит к Ельцину.

– Совершенно не подходит. Ельцин – скорее тот самый былинный богатырь с булавой, который изрядно той самой булавой покрушил много чего вокруг. Всякого. Вредного, полезного – без разбору.

– Хорошо, пусть Ельцин не Александр III, но в умении принимать непопулярные решения ему – согласитесь – не откажешь.

– Не откажу. Беда только в том, что это были по большей части не его собственные решения. Помните, мы говорили о влияниях. Вот следствием этих влияний и были решения…

– Принятые на потной коленке.

– Что такое?

– Образное выражение, долгое время гулявшее по Москве. Знаете, когда теннисные пристрастия президента полностью узурпировал Шамиль Тарпищев…

– А разве не он научил его играть в теннис?

– Совсем даже не он. Была – впрочем, почему была, надеюсь, что и есть – немолодая, милая женщина Лида Муранова. Работала тренером в спортивном зале «Дружба», а по политическим убеждениям была отчаянная сторонница демократии. Позже – когда началась история с Ельциным, стремительно перерастающая в травлю, Лида – со свойственной ей непосредственной решительностью, позвонила ему в Госстрой. Кто-то снял в трубку в приемной, и она, довольно бойко, попросила передать Борису Николаевичу, что народ – за него, он непременно победит, ну и что-то в том же духе.

Не знаю, то ли таких звонков тогда было мало – возможно вполне, что эту «малость» просто обеспечивали технически. То ли человек на том конце провода решил, что именно сейчас Ельцину не помешает поговорить с народом. Пусть и в лице одной-единственной бойкой женщины. В общем, их соединили. И они поговорили очень хорошо, и Ельцин, настроение которого, видимо, заметно улучшилось во время разговора – стал расспрашивать Лиду о том, чем она занимается. И она сказала, про теннис. «А я вот никогда не играл в теннис», – неожиданно заметил Ельцин. «Так приезжайте, я вас научу», – не раздумывая предложила Лида.

Хотя организовать это – тем паче для опального политика – в ту пору было совсем непросто. Теннис, если помните, всего несколько лет назад вошел в советскую моду – на корт ринулись все, от зубных техников до кинорежиссеров, абонементы стали дефицитом, и дорогим дефицитом. Но все эти проблемы Лида решила – и корт арендовала на свои деньги, и сауну, и – уже не знаю, где и когда научилась, но заваривала она какие-то совершенно целебные и вкусные чаи и пользовала настои разных трав. И уже Коржаков рассказывал мне позже, что после Лидиных чаев и настоев тяжелый, похмельный Ельцин приходил в себя, и даже бледные водянистые отеки вокруг глаз спадали.

Лиду боготворили и Наина Иосифовна, и дочери, но в какой-то момент кто-то из ближнего круга решил, что в качестве тренера и советника по спортивным вопросам Шамиль будет полезнее. В конце концов – это была позиция, обеспечивающая едва ли не максимальную близость к телу, о которой мы уже говорили.

А Лида «решать проблемы» не могла. И просто тихо исчезла тогдашнего из президентского окружения. Как исчезли потом многие. Но я хотела рассказать не об этом. Понимая значение тенниса в наступающей политической эпохе, Шамиль вместе с тогдашним председателем ФС Борисом Федоровым, ныне уже покойным – довольно быстро учредили крохотный теннисный клуб «Петровский» на территории «Динамо», там очень быстро организовался турнир – «Большая кепка» – участниками которого могли стать только избранные, независимо от умения держать ракетку в руке. На втором этаже клуба, прямо над двумя кортами, располагались VIP-раздевалки, одну из которых, разумеется, занимали Ельцин с Коржаковым. Так вот – проникнуть в эту святая святых с нужным документом в дрожащей ручонке и получить резолюцию президента, минуя все положенные согласования, и называлось «подписать на потной коленке». Большое, между прочим, было везение. И сколько тех важных бумажек, пропитанных президентским потом, ушло гулять по стране – не скажет теперь никто.

– Занятная история. Сам пару раз играл в «Петровском», ни в каких турнирах, понятное дело, не участвовал, ничего не подписывал и не догадывался даже, что нахожусь в стенах, где вершилась судьба страны. А доступ к телу, то есть в раздевалку регулировал, разумеется, Александр Васильевич?

– Исключительно. Ну, или кто-нибудь из совсем уж приближенных – Сосковец, Барсуков.

– Наши снежные барсы. Потому так отчаянно и бились за отмену выборов.

– Ну, некоторая логика в этой позиции была, потому что шансов победить – практически нет.

– Но победили же. Приехали натасканные американские политтехнологи, привезли затасканные американские технологии – в любой другой стране провалились бы с треском, но Россия к таким вещам была еще непривычна. Моя старушка соседка в Москве, врач, между прочим, и неплохой, едва не отправилась к праотцам, поглотив какую-то таблетку. «Зачем же вы ее пили? На аннотации какой-то неразборчивый бред, ясно же, что фальшивка?» Знаете, что она мне ответила? «Так ведь по телевизору сказали». Совсем не старая еще интеллигентная женщина, москвичка, с высшим образованием. Она еще не научилась отличать рекламу от информации. Что уж говорить об основной, как это у вас принято выражаться, «электоральной массе». Потому в Россию в ту золотую для технологов пору можно было вести любое старье, и оно сработало за милую душу. Нет, основная идея кампании – страх перед возвратом коммунистического прошлого была, безусловно, верна. И медийно обыграна неплохо. Фильмы, книги, публикации, документалистика. Все страшно – от колючей проволоки ГУЛАГА до колбасных очередей 80-х. Страх отчетливо вбивался в подсознание. И одновременно мысль о том, что беды можно избежать. Неплохо, совсем неплохо. Да! И еще эта совершенно замечательная коробочка из-под ксерокса. Когда опасного и сильного противника удалось устранить за 538 тысяч долларов. Достойно учебника истории.

– Но это же была чистейшей воды провокация.

– А не надо было поддаваться на провокации.

– И между прочим, необходимого числа голосов во втором туре все равно не набрали. Просто договорились с Зюгановым.

– Вероятно. Но что с того? Все это уже технические детали, о которых можно вести приватные беседы. Не более. История не терпит сослагательного наклонения, но также не приемлет она недоказанных фактов, сколь очевидными они ни кажутся порой. А кстати – знаете, что привело американцев к победе?

– Американцев?

– Ну, не кокетничайте. Вам идет, но не в таких случаях.

– Технологии, вы сами только что сказали.

– Это вторично, равно как и коробочка из-под ксерокса и договоренности с Зюгановым.

– Так что же?

– Ставка. Они поставили на правильного человека. Хотя до последней минуты сомневались.

– На Чубайса?

– Нет. Чубайс мог только испортить дело своим напором, который откровенно раздражал Ельцина. Кроме того, он панически боялся Коржакова.

– Ну, не тяните.

– А я вам уже говорил однажды эту вечную истину: cherchez la femme.

– Дьяченко?

– Да. Именно она. Была их главной и самой верной ставкой.

– Я не спорю, ее влияние на отца – особенно последнее время – возросло и довольно заметно, но – главная ставка?

– Вы не поняли. Им во что бы то ни стало нужно было перед выборами – убрать Коржакова. Политически, разумеется. Это не было проблемой, поверьте, история с коробкой, конечно, хороша, но можно было изобрести еще десяток историй и более громких и смешных или почти незаметных. Главное – было в другом. Коржакову долгое время не было альтернативы. Ну, не было рядом с Ельциным человека, в котором он чувствовал почти собственную харизму, который мог порой позволить себе быть на равных, а порой – изобразить полное и безусловное подчинение, который не смог бы существовать в том же режиме и статусе, к которым привык и терять которые – понятное дело – не хотел, кроме как при Ельцине. Который был не слишком умен и не блистал интеллектом, что изрядно раздражало Ельцина в людях. Который был настолько же решителен и беспринципен, сколь сам Ельцин, и потому любые распоряжения отдавались и исполнялись легко – ничего не нужно было объяснять, тем более оправдывать или – еще хуже – оправдываться, изобретать высокие цели и благородные побуждения. Теперь сравните. Кто еще из ближнего круга президента был носителем тех же качеств, свойств, достоинств и недостатков?

Я задумалась надолго. Перебирала людей, вспоминала лица, взгляды, поступки. И я согласилась с ним. Только она – Татьяна. Эдакий Коржаков в юбке. Безмерно преданная, потому что в одной смертельной связке, еще более прочной, чем у Коржакова, прагматичная, циничная, жесткая, готовая на все, признающая и допускающая любые способы решения проблем, если эта проблема угрожает всерьез, не требующая и не терпящая высокой патетики, а главное – кровно заинтересованная в том же, в чем и отец – безопасности, благополучии семьи. Я бы еще добавила от себя: амбициозная и неглупая, истомившаяся от собственной второстепенной роли. Не слишком счастливая в личной жизни – как все женщины в авторитарных, подчиненных интересам отца семьях.

– Я не слишком в курсе ее личной жизни, кроме того, что знаю – сейчас она замужем за Валентином Юмашевым. И у них вроде бы все в порядке.

– Дай-то бог. Но мне представляется, что это скорее союз единомышленников, впрочем, вероятно, прочный и гармоничный, как и все такие союзы.

– Но в тот момент Юмашев был еще достаточно далек от нее, а сублимация личной не слишком счастливой жизни, вкупе с тем, что от общественной, к которой всегда стремилась, она какое-то время была полностью отстранена, дали хороший импульс. На политической арене появился человек, способный заменить Коржакова. И главное – она была готова играть по правилам, предложенным американской командой, хотя бы потому, что именно против этой команды и этих правил так яростно выступал Коржаков. А я так думаю, что в тот момент в мире не было другого человека, которого она ненавидела бы больше, чем Коржакова.

– Еще бы. Он столько лет занимал место, принадлежащее ей по праву.

1996 ГОД. ВАШИНГТОН

Снаружи здание Государственного департамента выглядит как огромная унылая коробка, в которой может разместиться что угодно. Внутри – все так же уныло и одинаково. Белые потолки и белые стены, помеченные цветными полосами, чтобы посетители не заблудились. Стиву здание напоминало космический корабль и – в шутку – он доказывал Дону, что если поднатужиться, именно здесь ничего не стоит преодолеть земную гравитацию и пробежаться по потолку, ориентируясь – опять же – по заметным полоскам на стенах. Надо сказать, что этот разговор возникал довольно часто, почти всякий раз, когда оба направлялись на седьмой этаж, где размещался кабинет госсекретаря. Здесь, разумеется, все было иначе – декорированные красным деревом стены и портреты предшественников миссис Олбрайт на стенах заставляли немедленно забыть о комической стерильности нижних этажей. Но Дон именно в этот момент произносил нечто по поводу решений, которые принимаются в этих стенах, и о том, что по уровню воздействия на мировые процессы – они вполне могут сравниться с космическими. Это был приятный для обоих разговор – потому что Мадлен Олбрайт только что была назначена президентом Клинтоном государственным секретарем США. Оба – и Дон, и Стивен, числились сотрудниками СНБ США, но они оставались ее неофициальными советниками, добровольными помощниками и почти друзьями все то время, пока, покинув Совет безопасности, Мадлен представляла США в ООН. Этот триумвират был весьма продуктивен, а главное – обладал редкой возможностью в чрезвычайно сжатое время выдавать решения проблем, над которыми безуспешно бились другие службы государственного аппарата. Внутри этой троицы было сложившееся и тоже, разумеется, неписаное распределение обязанностей – разумеется, Мадлен определяла задачи и обеспечивала – если требовалось – государственное прикрытие их исполнения. Дон находился в постоянном, плотном и доверительном контакте со спецслужбами, притом, что его люди в погонах не просто терпели Сазерленда, как вынужденно терпят большинство штатских из Госдепа и СНБ, с которыми приходится контактировать по разным вопросам. Но терпели с симпатией, причем в некоторых случаях слово «терпели» можно было бы опустить вовсе. Ему симпатизировали и всегда готовы были прийти на помощь. И он никогда не подводил. Со Стивом в этой компании все было ясно – его задачей были его знаменитые сценарии. Но как-то раз, когда работа Стива была особенно хороша, Мадлен справедливо заметила, что не будь его продукции, ей нечего было бы прикрывать на государственном уровне, а Дону – на уровне ребят в погонах. И это было так. Сейчас, похоже, обоих ждало на седьмом этаже предложение – перебраться в это странное белое здание-космолет и, собственно, продолжить ту же работу однако уже в непосредственном подчинении государственного секретаря США. И это безусловно было хорошо, правильно и означало – вдобавок – существенный шаг в карьере вверх. И настроение – в этой связи – разумеется, было совсем недурным. Но Лиз Лайнберри – личный секретарь государственного секретаря, которая, по слухам, была личным секретарем едва ли не всех государственных секретарей США, окатила их ушатом ледяной воды.

Такое – по крайней мере – было ощущение. У каждого.

– Какое сегодня число, джентльмены? – вопрос прозвучал резко, будто встреча назначена была на другой день и оба просто непростительно запутались в календаре.

Но дело, разумеется, было не в этом. У вопроса был контекст. И первым его осознал, разумеется, Стив.

– 15 апреля, мэм.

– Вот-вот, на столе у нее, между прочим, кипа газет с жуткими фото. А я только что отправила в Белый дом текст, который президент должен будет произнести в разговоре с русским. Соболезнования, и все такое. Не думаю, что она в восторге от этого текста. Словом, вы поняли меня, джентльмены – и твердо знаете теперь, на что можете рассчитывать сегодня.

– Спасибо Лиз.

Очки в тонкой оправе держались у Мадлен, как всегда, на кончике носа. Губы были сжаты в тонкую, едва различимую линию, отчего еще больше становились заметны морщины вокруг, будто линии, которые наметила старость, имеющая свои планы на это лицо.

Она не стала их томить, хотя любила иногда подержать посетителя в трепетном неведении – замечен или нет, вправе ли дать знать о своем присутствии или следует дождаться, когда вельможный хозяин кабинета обратит на него внимание самостоятельно. Она сняла очки – небрежно отшвырнула их в дальний угол стола. Газета последовала туда же. «Потом станет искать и то и другое», – отстраненно подумал Стив, но, разумеется, промолчал.

– Ровно год назад. Надеюсь, вы уже ознакомились с прессой, и нашей, и русской, и вообще. И CNN, ВВС… будто в мире не происходит больше нечего. Один прошлогодний Буденновск.

– Это жареное, мэм. Даже с прошлого года – оно хорошо идет с прилавков.

– Если это все, что ты собираешься мне сказать, Дон, то лучше сходи к Лиз и попроси кофе с булочками. Именно сходи – она это любит.

– Разумеется, мэм.

Стиву показалось, что Дон почти счастлив. А он? Пауза повисла в воздухе, сгущаясь едва ли не до ощутимого удушья. Наконец она заговорила.

– Знаешь, малыш, я всегда знала, что политика – это искусство принимать непопулярные решения. Я и теперь так считаю, хотя – поверь, это не обычное дипломатическое лукавство – мне искренне жаль тех людей. Погибших в Буденновске. И эти беременные женщины в куцых сорочках, босиком бегущие под дулами своих и чужих, – каких детей они родят? Что будет с психикой этих людей, виноватых лишь в том, что 15 апреля 1995 года мать оказалась в роддоме. Но. Если бы кто-то вдруг отмотал время назад, к тому нашему разговору, когда я лежала в больнице после этой идиотской истории с креслом. Стив изумленно поднял брови. По крайней мере, попытался изобразить этот жест.

– Да не гримасничай, сделай милость. Про эту историю говорит весь Вашингтон, а ты мне здесь изображаешь святое неведение. Не лукавь, мальчик, тебе не к лицу. Так вот я и тогда, на больничной койке, сказала бы то же самое – и Дон отправился бы к своим друзьям в Лэнгли, и цепочка потянулась бы дальше через Европу или ближний Восток – не суть. Но этот человек – Басаев получил бы свои деньги и сделал бы то, что сделал, но… Все это я готова повторить ради результата, который не только не наступил, но, как мне кажется, стал еще более далеким и недосягаемым. Влияние Коржакова растет, не так ли, Стив?

– Да, мэм.

– И Ельцин по-прежнему доверяет ему больше, чем кому-либо?

– Да, мэм. Он слишком предан президенту. К тому же располагает информацией, возможно, более полной, чем мы.

– Было бы удивительно иное.

– И эта информация дает ему основания полагать, что Ельцин не в состоянии выиграть выборы. Потому – идея отмены обретает силу, а Коржаков – союзников.

– Из числа наших мальчиков в том числе.

– Да, из числа… мальчиков тоже. Некоторых.

– Слово «наши» ты опустил сознательно, Стиви?

– Скорее, бессознательно. Вы ведь знаете мою теорию – в России пока не умеют играть командой, каждый старается уцепиться за хвост лидера, и чем быстрее он вычислит лидера, тем ближе достанется место у хвоста.

– Ближе к чему, Стив?

– Ну, к тому, откуда растет хвост.

– Важное место, особенно у русских. Знаешь, я однажды решила блеснуть знанием русской поэзии перед некоей пожилой дамой, русской аристократкой, бежавшей от революции и осевшей в Париже. «Умом Россию не понять», – процитировала я Тютчева. «Ее и жопой не понять», – немедленно отозвалась старая дама. Княгиня, по-моему. У них вообще много шуток крутится вокруг мягкого места. Знаешь, к примеру, что «делать через жопу» не всегда означает делать плохо, иногда – нетривиально.

– Ну, это почти как в сексе, мэм.

– Стив! Я гожусь тебе в бабушки.

– Простите, я к тому, что возможность прицепиться к хвосту – есть именно шанс решить вопрос через жопу.

– Не знаю. Расскажи это лингвистам, возможно, их это порадует. Меня же пока исключительно огорчает программа Коржакова и то, что она набирает силу.

– Не все так плохо. Зимой в Давосе группа крупных предпринимателей – список и кое-что из распечаток я вам передавал – договорилась поддержать Ельцина, при условии, что он выполнит ряд их условий. В сущности – это наши условия, мэм – Сахалин, Якутия.

– Я читала. И радовалась. Но. Во-первых, нам ничего пока не известно о реакции Ельцина.

– Встреча состоится на днях, уже известно наверняка, что в ней участвуют Березовский, Фридман, Гусинский, Чубайс, Лемех.

– И ты уверен, что эту встречу с самую последнюю минуту не отменит Коржаков?

– Нет, мэм. В этом никто не может быть уверен.

– Кстати, когда они обсуждали свой ультиматум в Давосе, неужели никто не предложил включить в него отставку Коржакова и его людей? Кто там – Сосковец, Барсуков.

– Этот вопрос прозвучал, но…

– Очень-очень тихо, чтобы, не приведи бог, техника Коржакова не записала такую крамолу.

– Полагаю, что да.

– А наша?

– Почти – ничего. Можно только догадываться. Но я и так знаю – Ельцин никогда не пойдет на эту отставку.

– Почему? Не хочешь же ты сказать, что он читал Макиавелли?

– Полагаю, что нет, но, во-первых, Коржаков лично предан Ельцину, и Ельцин в этом убежден. Во-вторых, Ельцин панически боится не только за свою власть, но и за свою жизнь – в этой связи Коржаков едва ли не единственный человек, который будет защищать и то, и другое до последнего. То есть – собственной жизнью.

– Это соответствует действительности?

– Скорее да, чем нет. Но однозначного ответа не даст сегодня никто. Далее – Ельцин подозрителен, мнителен, он постоянно, отовсюду ждет удара, заговора, подвоха – Коржаков умело играет на этом. Ему удалось создать спецслужбу, подчиненную лично Ельцину. Но располагающую возможностями всех других спецслужб, вместе взятых, – ФСБ, МВД, ГРУ… Над теми – однако – прокуратура и разные парламентские комиссии, и только СБП, как жена Цезаря – вне подозрений. И вне проверок. Под ним ФАПСИ – агентство правительственной связи, а это значит возможность в любую минуту прослушать любую линию связи. Весь собранный компромат он, разумеется, докладывает Ельцину в нужном ракурсе. Или не докладывает – но тогда человек, пойманный на крамоле, плотно заглатывает его крючок…

Назад к карточке книги "Нефть"

itexts.net